Руки сработали быстрее мысли. Пистоль вылетел из кобуры, курок взведён ещё в движении. Я выстрелил, почти не целясь, — и попал. Волка отбросило в сторону, он перекувыркнулся в воздухе и рухнул в кусты, взрыхлив землю задними лапами в последней судороге.

Я спрыгнул с коня, подбежал к Елене. Она лежала на спине, глядя в небо расширенными глазами, и тяжело дышала. Руки её дрожали, по щеке текла кровь — расцарапалась о камень при падении.

— Целы? — спросил я, опускаясь рядом на колени. — Где болит?

Она помотала головой, пытаясь сесть. Я поддержал её за плечи, и она прижалась ко мне, всё ещё дрожа.

— Я думала… — выдохнула она. — Я думала, он…

— Всё кончено, — сказал я, гладя её по спине. — Всё позади.

Мы сидели так несколько минут, пока её дрожь не утихла. Потом я помог ей подняться, подвёл к убитому волку. Зверь лежал на боку, оскалив жёлтые клыки, глаза уже остекленели. Пуля вошла точно в шею, почти не испортив шкуру.

— Вы убили его, — сказала Елена тихо, глядя на тушу. — Спасли меня.

— Не мог не спасти, — ответил я.

Она повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Но не страха — благодарности. И чего-то ещё, что заставило моё сердце биться быстрее.

— Павел, — сказала она вдруг, впервые назвав меня просто по имени. — Я…

Она не договорила. Вместо слов она шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, робко, но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — шепнула она, отстраняясь. — За всё.

Лошади, успокоившись, стояли поодаль, пофыркивая и косясь на мёртвого волка. Я подвёл Елену к её кобыле, помог сесть. Она уже не дрожала, только смотрела на меня особенным взглядом.

— Поехали назад, — сказал я. — Здесь больше делать нечего.

Мы ехали молча, но молчание это было другим — тёплым, полным невысказанных слов. Иногда наши взгляды встречались, и она улыбалась — уже не той официальной улыбкой учительницы, а другой, своей.

У ворот города нас встретил Луков. Увидев кровь на лице Елены, он нахмурился.

— Что случилось?

— Волк напал, — коротко ответил я. — Убили. Завтра пошли кого-нибудь за шкурой, я покажу место.

Луков кивнул, но в глазах его мелькнуло понимание — он увидел, как Елена смотрит на меня, как я поддерживаю её за локоть, помогая спешиться.

— Я провожу вас до школы, — сказал я.

— Не нужно, — она покачала головой. — Я сама. Идите, у вас, наверное, дела.

Но я всё равно проводил. У крыльца школы она остановилась, обернулась.

— Завтра придёте? — спросила тихо.

— Приду.

После того случая мы стали видеться чаще. Я приходил в школу под разными предлогами — проверить, как идёт учёба, обсудить новые программы, передать книги, привезённые из России. Но на самом деле я просто хотел видеть её, слышать её голос, ловить её взгляд.

Елена держалась со мной ровно, но я замечал, как она краснеет, когда я вхожу в класс, как её рука задерживается на моей чуть дольше, чем нужно, когда она передаёт мне тетради. Мы не говорили о том, что произошло в холмах, но это было между нами, тёплое и живое.

Однажды вечером, когда я уже собирался ложиться спать, в дверь постучали. На пороге стояла Елена, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, в накинутом на плечи платке.

— Павел, — сказала она без предисловий. — У меня… у нас… проблема.

— Какая? — я впустил её в дом, усадил на лавку.

— Марков женится, — выпалила она.

Я уставился на неё, не понимая.

— И что? Это проблема?

— Для меня — да, — она вздохнула. — Он позвал меня в крёстные матери его будущего ребёнка. А я… я не знаю, как себя вести на таких праздниках. Я никогда не была на свадьбах. В смысле, на настоящих, с гуляньями, с обрядами. У нас в семье не принято было…

Я рассмеялся. Елена обиженно надула губы.

— Вы смеётесь? А мне страшно. Там будут все — Луков, Рогов, Обручев, Токеах, Ван Линь, дон Мигель. Все важные люди. А я — простая учительница, которая не знает, с какой стороны подойти к столу.

— Елена, — я взял её за руку. — Там не будет важных людей. Там будут друзья. Луков, например, на свадьбе напьётся и начнёт петь солдатские песни. Обручев уйдёт курить и пропадёт на час, потому что встретит кого-то из механиков и начнёт обсуждать чертежи. Токеах будет молча сидеть в углу и пугать всех своим видом, но на самом деле ему просто интересно. А вы будете самой красивой женщиной на этом празднике, и никто не посмеет вас осудить.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вы правда так думаете?

— Правда.

Она улыбнулась, и в глазах её зажглись искорки.

— Спасибо. Вы всегда знаете, что сказать.

— Это не талант, — усмехнулся я. — Это опыт. Когда управляешь городом, где говорят на десяти языках, поневоле научишься находить нужные слова.

Мы сидели рядом, и я чувствовал тепло её тела, запах её волос, и мне вдруг стало спокойно. Так спокойно, как не было много лет.

— Павел, — сказала она тихо. — А вы… вы когда-нибудь думали о семье?

Вопрос застал меня врасплох. Я молчал, собираясь с мыслями.

— Думал, — ответил я наконец. — Но в той жизни, что была до… В этой — не позволял себе. Слишком много дел, слишком много опасностей. Не хотел, чтобы кто-то зависел от меня, чтобы его жизнь висела на волоске из-за моих решений.

— А теперь?

— А теперь… — я посмотрел на неё. — Теперь думаю, что, может быть, пора.

Она опустила глаза, но я видел, как дрогнули её ресницы.

— Спокойной ночи, Павел, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за разговор.

— Спокойной ночи, Елена.

Она ушла, а я остался сидеть, глядя на дверь, и думал о том, что жизнь, кажется, начинает поворачиваться ко мне другой стороной.

Свадьба Маркова состоялась через две недели. Врач, который пришёл к нам ещё студентом, а теперь стал одним из самых уважаемых людей в городе, женился на дочери купца-старообрядца, осевшего в Гавани год назад. Девушка была тихая, скромная, с длинной русой косой и глазами, полными счастья.

Праздновали во дворе Ратуши, под открытым небом, потому что в зал все не помещались. Столы ломились от еды — мясо, рыба, овощи, фрукты, вино и пиво. Луков, как и обещал, напился и пел песни, размахивая руками. Обручев действительно ушёл курить и пропал на полтора часа — его нашли в механической мастерской, где он обсуждал с братьями Петровыми новый тип поршневых колец. Токеах сидел в углу, молчаливый и величественный, но когда к нему подходили дети индейцев, живших в городе, он разрешал им трогать свои боевые украшения и даже улыбался.

Елена была в светлом платье, с цветами в волосах, и я не мог отвести от неё глаз. Она чувствовала мой взгляд, краснела, но не отворачивалась. Когда начались танцы, я подошёл к ней.

— Разрешите пригласить вас, Елена Ивановна?

Она улыбнулась и подала руку.

Мы танцевали вальс — неуклюже, потому что я не танцевал много лет, а она училась этому только в институте, но нам было всё равно. Вокруг шумели, смеялись, хлопали, а мы смотрели друг на друга и не видели никого.

— Павел, — шепнула она, когда танец кончился. — Я хочу сказать вам…

— Не надо, — перебил я. — Давайте я скажу первый.

Я взял её за руку и повёл в сторону, подальше от толпы, к старому дубу, росшему на краю площади. Там, в тени, под звёздами, я остановился и посмотрел на неё.

— Елена, я не умею говорить красиво. Я солдат, строитель, управленец, но не поэт. Поэтому скажу прямо: я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Она замерла, глядя на меня широко открытыми глазами. В них блестели слёзы.

— Вы… вы серьёзно?

— Серьёзнее не бывает. Я люблю вас. И не хочу больше ждать.

Она молчала несколько секунд, и сердце моё колотилось где-то в горле. Потом она шагнула ко мне, обвила руками шею и поцеловала. Долго, крепко, так, что у меня потемнело в глазах.

— Да, — выдохнула она, отрываясь. — Да, да, да.

Мы стояли под дубом, обнявшись, и смотрели на звёзды. Где-то рядом шумела свадьба, играла музыка, кричали люди, а у нас был свой мир, свой праздник, своя вечность.