— Мы не в Москве, — возразил Иван Петрович. — Здесь другие условия.

— Закон един для всех, — парировал отец Николай.

— Молчать! — я хлопнул ладонью по столу, останавливая пререкания между двумя профессорами. Оба посмотрели на меня с удивлением, но всё же последовали приказу и рты сомкнули.

Спор точно был не совсем о программах. Он был о том, какой мы хотим видеть колонию. Отец Николай, будучи сугубо религиозным человеком, тянул нас обратно, превращая в застывший слепок метрополии. Я же не был готов останавливать идущие реформы и фонтанирующие изменения. В этом желании присутствовал и откровенный личный интерес. Я не отрицал желания стать первым, о регионе которого будут говорить как об «экономическом чуде». Для моих условий я развивался относительно быстро. Будь путь до метрополии чуть короче, то можно было бы набрать и большие темпы. Но не зря же неизвестный ещё в этом времени Бисмарк сказал: «Русские долго запрягают, но быстро едут».

Но раздражать чиновников — тоже не дело. Лишний раз из Петербурга могут легко прислать совершенно новую проверку, которая ещё больше станет трепать нам нервы. Выходит, что необходимо выбрать вариант, который сможет устроить сразу все стороны. Или же, с малейшими потерями.

— Хорошо, — сказал я, когда перестал рассуждать. — Вот моё решение. Учебный план будет пересмотрен. Естественные науки получат больше часов, богословие — столько, сколько положено по уставу. Но с одним условием.

Оба профессора уставились на меня.

— Всё, что изучается здесь, должно быть полезно для колонии. География — с упором на наш регион. Геология — с практикой на приисках. Инженерия — с экскурсиями на стройки. Если через год я увижу, что студенты не умеют применять знания на деле, программу переделают снова.

Иван Петрович просиял. Отец Николай нахмурился.

— А богословие? — спросил он.

— Богословие останется. Но без фанатизма. Наши студенты должны знать основы веры, но не обязаны становиться священниками. Или вам напомнить, какой перечень верований имеется у нас в колонии? И я не только про тех, кто обучается в первой волне, но и про тех, кто будут дальше.

Отец Николай хотел возразить, но я поднял руку.

— Это не обсуждается. Вы здесь для того, чтобы учить, а не для того, чтобы строить из себя мучеников. Если вам не нравятся мои условия — можете вернуться в Петербург следующим же рейсом.

Он замолчал, сжав губы. Я видел, как в нём борются гордость и желание остаться. Гордость проиграла.

— Я останусь, — процедил он сквозь зубы. — Но я напишу в столицу. Там решат, правильно ли вы поступаете.

— Пишите, — разрешил я. — Император сам решает, что правильно, а что нет. А он на моей стороне. Вы же прекрасно осведомлены о том, что Русская Гавань имеет право назначать собственные законы. Об этом осведомлены чиновники как Петербурга, так и Москвы. Вы можете строчить отчёты хоть целый день — перья и чернила я вам предоставлю. Но учтите, что неподчинения в своих землях не потерплю.

Отец Николай вышел, хлопнув дверью. Иван Петрович остался, всё ещё взволнованный, но довольный.

— Спасибо, господин Правитель, — сказал он. — Вы не представляете, как это важно.

— Представляю, — ответил я. — Работайте.

После этого случая прошло ещё две недели. Конфликт с профессурой вроде бы утих, но я чувствовал, что это затишье перед бурей. Отец Николай ходил мрачный, на лекциях говорил сквозь зубы, студентов оценивал строже обычного.

Донья Изабелла оказалась способной ученицей. Она схватывала материал на лету, на экзаменах отвечала лучше всех, даже по геологии, которую, казалось бы, девушке знать не полагалось. Но это вызывало не только восхищение, но и раздражение.

Однажды после лекции ко мне подошёл Ван Линь. Лицо его было озабоченным.

— Господин Правитель, у нас проблема. Мой сын говорит, что в коллегиуме неспокойно. Некоторые студенты, русские, недовольны, что девушка учится с ними. Говорят, что женщинам место дома, а не за партой.

— Я разберусь.

На следующий день я пришёл в коллегиум и попросил разрешения присутствовать на лекции отца Николая. Тот удивился, но не отказал.

Аудитория была полна. Студенты сидели за партами, раскрыв тетради. Донья Изабелла занимала место в первом ряду, рядом с парнями. Отец Николай стоял у доски, вещая о грехопадении и первородном грехе.

Я слушал вполуха, наблюдая за студентами. Двое русских парней на задней парте переглядывались и хихикали, поглядывая на донью Изабеллу. Та делала вид, что не замечает, но я видел, как напряглись её плечи.

Лекция закончилась, студенты вышли в коридор. Я задержался, подошёл к отцу Николаю.

— Хорошая лекция, — сказал я. — Но у меня вопрос.

Он поднял бровь.

— Слушаю.

— Вы учите студентов смирению и любви к ближнему. Это правильно. Но почему тогда некоторые из них позволяют себе насмешки над теми, кто не похож на них?

Отец Николай побледнел.

— Я не поощряю насмешек.

— Вы их не пресекаете. А это одно и то же.

— Донья Изабелла… её присутствие здесь противоречит традициям, — сказал он. — В России женщины не учатся в университетах.

— Это не Россия. Это Русская Гавань. И здесь другие законы. Если вам они не нравятся — вы знаете, где стоит ваш чемодан.

Он сжал губы, но промолчал. Я вышел в коридор и направился к студентам.

Они стояли группой у окна, обсуждая что-то своё. Донья Изабелла держалась особняком, листая тетрадь. Я подошёл к ней.

— Как учёба, донья Изабелла? — обратился я к ней на испанском.

Девушка подняла голову, и в её глазах мелькнула благодарность.

— Хорошо, господин Правитель. Спасибо.

— Если будут проблемы — обращайтесь ко мне лично. Обещаю, что разберусь.

Она кивнула, и я отошёл. Но краем глаза заметил, как те двое русских парней переглянулись и зашептались. Я же решил направить их отцам особенное предупреждение, прекрасно понимая, что такое поведение необходимо пресекать. Они были достаточно образованы, сообразительны, умны, и если возьмутся за голову, то принесут много хорошего не только нашей колонии, но и их собственным родам.

Пришлось созвать отцов этих двух молодцев, моментально прибывших в Ратушу по первому моему зову. Все боялись не исполнить моего приказа, получив полную отмену всех торговых возможностей, а этого никому не хотелось. Разговор продлился не больше получаса. Купцы божились, что сыновья больше не станут нарушать предписанного им поведения. Мне же пришлось пригрозить всеми божьими карами в надежде, что больше проблем не будет. Благо, расстались полюбовно.

Верфь стояла вдалеке от основного порта, где среди прочих строений возвышался деревянный эллинг, внутри которого уже несколько месяцев кипела работа. Обручев, осунувшийся и почерневший от постоянного недосыпа, метался между рабочими, сверяясь с чертежами и выкрикивая указания. Рядом с ним суетились братья Петровы, главные механики, и десяток плотников, специально отобранных для этого дела.

— Павел Олегович! — Обручев заметил меня и подбежал, размахивая какими-то бумагами. — Идёмте, покажу!

Мы вошли в эллинг. В полумраке, среди запаха свежего дерева, смолы и металла, возвышался костяк будущего судна. Киль, шпангоуты, обшивка — всё это уже обретало очертания корабля. Но не обычного парусника, к которым все привыкли. В центре корпуса зияло пустое пространство, предназначенное для паровой машины и гребных колёс.

— Закладка киля была месяц назад, — говорил Обручев, водя пальцем по чертежам. — Работаем круглосуточно, в три смены. Если так пойдёт, к концу лета спустим на воду.

Я подошёл ближе, рассматривая конструкцию. Корпус был шире, чем у обычных судов, чтобы вместить машину и котёл. Нос и корма — более округлые, для лучшей остойчивости. Всё это было ново, непривычно, но чувствовалось, что строители знают своё дело.

— Сколько людей занято?

— Сорок плотников, десять кузнецов, пятеро механиков, — ответил Обручев. — И ещё два десятка подсобников. Все, кого смогли найти.