Я поднялся на крыльцо, где уже стояли Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь и дон Мигель. Чуть поодаль, у дверей, выстроились первые студенты — восемь человек, отобранных из лучших учеников школы. Среди них были сын Ван Линя, худощавый юноша в традиционном китайском платье, индейский парень по имени Соколиный Глаз, крещёный и получивший имя Михаил, два русских парня из семей первых переселенцев и дочь мексиканского аристократа донья Изабелла, чёрные волосы которой были стянуты в строгий пучок.
Когда шум толпы немного стих, я шагнул вперёд и поднял руку.
— Жители Русской Гавани! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал громко и отчётливо. — Сегодня у нас особый день. Мы открываем первое высшее учебное заведение на всём западном побережье Америки к северу от Мексики.
Толпа в ответ загудела, зааплодировала, разрывая тишину оглушительными хлопками. Я подождал, пока шум стихнет.
— Многие из вас знают, чего нам стоило построить этот город. Сколько раз мы стояли на краю гибели, сколько раз теряли друзей и близких. Но мы выжили. Мы построили дома, заводы, дороги. Мы нашли золото и научились его добывать. Но всё это — только начало. — Я обвёл взглядом людей, задержался на лицах студентов. — Золото всегда можно добыть и потратить. Железо можно выплавить и продать. Лес можно срубить и пустить на доски. Но есть нечто более ценное, чем всё это. Знания. Умения. Навыки. Человек, который умеет читать и считать, стоит дороже любого самородка. Человек, который знает, как построить машину или проложить дорогу, стоит дороже целой шахты. И сегодня мы начинаем готовить таких людей здесь, в Русской Гавани.
Я посмотрел на студентов. Они стояли, выпрямившись, стараясь не выдать волнения. Донья Изабелла сжимала в руках маленький крестик, сын Ван Линя нервно теребил край одежды, Соколиный Глаз смотрел прямо перед собой, не мигая.
— В этом коллегиуме будут учить не просто грамоте и счёту, — продолжил я. — Здесь будут учить инженерному делу, геологии, географии, строительству, мореходству. Всему тому, что нужно нашей колонии, чтобы расти и крепнуть. Наши профессора приехали из Москвы и Петербурга, они лучшие в своих областях. Но учиться придётся вам. И помните: знания не даются легко. Их добывают потом и кровью, как золото в шахтах. — Я сделал паузу, давая словам улечься. — А теперь хочу представить вам тех, кто первым пройдёт этот путь. Это первые наши студенты, которые войдут в историю.
Я представил всех поимённо, после чего щёлкнул пальцами. Появился один из наших писарей, который обычно занимался подсчётом взимаемых с освоившегося населения налогов. В руках он держал бронзовую табличку, настолько отполированную, что, смотря в неё, можно было спокойно бриться. На ней были гравировкой нанесены имена преподавателей и студентов первой волны. Я поднял её над головой, показывая жителям города, встретившим такое украшение очередным взрывом хлопков, криков и одобрительного свиста.
Тут же подоспели работники. Приняв от меня табличку, они быстро прибили её к стене.
Когда я закончил, толпа снова зааплодировала. Но не все хлопали. Я заметил, как несколько пожилых русских купцов переглянулись и нахмурились, глядя на донью Изабеллу. Женщина среди студентов — такого они не ожидали. Их реакция была вполне мне понятна, ведь сейчас в родной России женщины ещё не имели права получать высшее образование, ограничиваясь средним, которое давали им специальные женские гимназии. Впрочем, законы Русской Гавани много где не соответствовали правовой системе метрополии.
Отец Пётр шагнул вперёд и произнёс короткую молитву, благословляя новое учебное заведение и его учащихся. Потом мы перерезали ленту, и студенты вошли в здание.
Внутри коллегиум оказался даже лучше, чем я ожидал. Просторные аудитории с высокими окнами, деревянные парты, доски из тёмного сланца. В библиотеке — стопки книг, привезённых из России и купленных у заезжих купцов. В лаборатории — странные приборы, назначение которых я понимал лишь отчасти. Всё это было сделано на совесть, с расчётом на долгие годы.
Профессора — трое немолодых мужчин, приехавших из Москвы, и двое помоложе, из Петербурга — стояли в холле, ожидая студентов. Старший, профессор богословия отец Николай, с окладистой бородой и строгим взглядом, окинул учеников оценивающим взором. Рядом с ним переминался профессор естественных наук Иван Петрович, сухой, лысеющий человек с вечно взъерошенными остатками волос и руками, перепачканными чернилами, которые будто стали частью его тела.
— Прошу вас, господа студенты, — сказал отец Николай, — следуйте за мной. Первая лекция состоится в аудитории номер один.
Студенты потянулись за ним. Я остался в холле, наблюдая, как они поднимаются по лестнице. Донья Изабелла шла последней, и я заметил, как один из профессоров — молодой, с холёным лицом и бакенбардами — проводил её долгим взглядом.
— Павел Олегович, — ко мне подошёл Ван Линь. — Позволите слово?
— Говорите, Ван Линь.
Китаец помолчал, поглаживая длинную седую бороду.
— Мой сын… он первый из нашей семьи, кто будет учиться у вас. Это большая честь. Но я боюсь. Не за него — за то, как его примут.
— В коллегиуме все равны, Ван Линь. Закон один для всех.
— Закон — да. Но люди… — он покачал головой. — Люди не всегда следуют закону.
Я понимал его опасения. Сын китайского купца, индеец, девушка-мексиканка — они будут выделяться среди остальных. И не всем это понравится.
— Я прослежу, — сказал я. — Обещаю. Если в нашей земле до сих пор не избили ни одного еврея, то уж вашего сына точно никто не обидит.
Первая неделя занятий прошла внешне спокойно. Студенты сидели на лекциях, записывали, сдавали первые задания. Профессора читали свои курсы — кто с увлечением, кто по обязанности. Но я видел, что напряжение растёт.
Проблемы начались на второй неделе. Я сидел в своём кабинете, когда в дверь постучал Луков.
— Павел Олегович, там это… в коллегиуме. Профессора ругаются.
Я поднялся и направился к учебному заведению. В холле второго этажа, у дверей аудитории, стояла группа людей. Профессор естественных наук Иван Петрович размахивал руками и что-то горячо доказывал отцу Николаю. Рядом топтались остальные преподаватели, студенты жались к стенам.
— Что случилось? — спросил я, подходя.
Иван Петрович повернулся ко мне. Лицо его было красным от возбуждения.
— Господин Правитель! Этот… этот господин, — он ткнул пальцем в отца Николая, — требует, чтобы я сократил курс геологии и добавил часы на богословие! Говорит, что студентам важнее знать о грехопадении, чем о строении земных пластов!
Отец Николай, напротив, сохранял ледяное спокойствие.
— Я не требую, Иван Петрович. Я настаиваю на соблюдении учебного плана, утверждённого в Петербурге. Там чётко прописано соотношение часов. А вы, судя по всему, решили его игнорировать.
— В Петербурге не знают, что нужно здесь! — вспылил Иван Петрович. — У нас золото, руда, уголь! Студентам нужно уметь искать месторождения, а не цитировать псалмы!
— Богохульствуете? — отец Николай поднял бровь.
— Я говорю о деле!
Я поднял руку, останавливая их.
— Тишина. Разберёмся.
Мы прошли в кабинет директора — небольшую комнату на втором этаже, где обычно заседал совет преподавателей. Я сел во главе стола, профессора расселись вокруг. Студентов отпустили.
— Излагайте, — сказал я. — По порядку.
Иван Петрович выложил на стол свою программу. Она действительно была перенасыщена естественными науками — геология, минералогия, география, основы инженерии. Богословию отводилось всего два часа в неделю.
— Это необходимо, — горячился он. — Наши студенты должны знать, где искать руду, как строить дороги, как управлять машинами. Без этого колония не выживет.
Отец Николай развернул программу, утверждённую в Москве. Там всё было иначе — упор на словесность, историю, Закон Божий. Естественные науки занимали почётное, но не главное место.
