Я стоял на стене и смотрел, как уходит армада.

Три десятка английских и американских вымпелов медленно, словно нехотя, выбирались из бухты, разворачивались и ловили ветер. Паруса набухали, мачты кренились, и огромные корпуса один за другим уходили за горизонт, оставляя после себя только пену да крики чаек, круживших над опустевшим рейдом.

Рядом, тяжело опираясь на бруствер, стоял Луков, пальцы которого намертво вцепились в рукоять пистолета. Штабс-капитан за эти дни словно постарел лет на десять — осунулся, почернел, под глазами залегли глубокие тени. Но в глазах, устремлённых вслед уходящим кораблям, горел тот особый огонь, какой бывает у людей, только что заглянувших в бездну и сумевших от неё отвернуться. Он и раньше был тёртым калачом, а уж сейчас точно вспомнил бывшее время.

— Уходят, — сказал он тихо, будто не веря сам себе.

— Уходят, — подтвердил я.

— И не вернутся?

Я помолчал. Ветер трепал полы моего плаща, приносил запах соли, дыма и той особенной свежести, какая бывает после долгого шторма. Шторм миновал. Но оставит ли он после себя тишину — никто не знал.

— Не знаю, Андрей Андреич. Спросите чего попроще. Но сейчас мне понятно, что на сегодняшний день мы выиграли.

— Выиграли, — эхом отозвался он. — Без единого выстрела.

Я усмехнулся, хотя внутри всё сжималось от воспоминаний о том, что осталось за кадром этой победы. Три дня переговоров. Три дня на грани войны. Три дня, когда каждый рассвет мог стать последним.

— Пойдём, — сказал я, отворачиваясь от моря. — Надо поговорить с адмиралом, пока он не увёл флот обратно в Россию.

Луков кивнул, и мы спустились со стены.

Эскадра вошла в бухту на рассвете, и сначала я подумал, что это подкрепление. Русские флаги, стройные линии фрегатов, знакомые силуэты военных кораблей — сердце забилось чаще, надежда вспыхнула было с новой силой.

Но шлюпка, приставшая к пирсу, привезла не просто офицеров связи. Из неё вышел человек, которого я узнал сразу, хотя никогда не видел вживую. Портреты в журналах, описания в рапортах, легендарная фамилия, гремевшая ещё со времён кругосветных плаваний.

Василий Михайлович Головнин.

Капитан-командор, исследователь, учёный, человек, дважды обогнувший земной шар и проведший два года в японском плену. А теперь — командующий эскадрой, брошенной на другой конец света, чтобы спасти горстку русских поселенцев в далёкой Калифорнии.

За ним, чуть поодаль, шагал адмирал в полной парадной форме — сэр Генри Хотэм, командующий английской эскадрой в Тихом океане. Американский посол Уокер замыкал шествие, и лицо у него было такое, будто он только что проглотил лимон, не поморщившись.

— Господин Рыбин, — Головнин протянул руку первым, опережая англичанина. — Рад познакомиться лично. О вас много говорят в Петербурге. И в Лондоне, как я погляжу, тоже.

Я пожал его руку. Ладонь была сухой, твёрдой, с мозолями от морских снастей — человек, привыкший к труду, а не к кабинетам.

— Взаимно, Василий Михайлович. Хотя, признаться, я ожидал подкрепления, но не настолько внушительного.

Головнин усмехнулся краем рта:

— Государь решил, что если уж посылать флот, то так, чтобы неповадно было. — Он бросил взгляд на Хотэма. — Но, кажется, наши «друзья» решили, что их присутствие здесь тоже необходимо. Впрочем, это мы сейчас обсудим.

Переговоры начались через час в моём доме, который на время стал штабом. Стол ломился от карт, адмиралы сидели друг напротив друга, как шахматисты перед решающей партией. Уокер ёрзал на стуле, пытаясь сохранить лицо дипломата, но я видел — внутри у него всё кипит.

— Господа, — начал Головнин, когда подали чай, а адмирал принципиально не пил ничего крепче во время переговоров, — давайте сразу к делу. Эскадра Его Императорского Величества находится здесь по прямому приказу императора для защиты законных интересов Российской империи и её подданных. Я уполномочен применить силу в случае необходимости.

Хотэм, сухой, поджарый мужчина с лицом, высеченным из старого дуба, подался вперёд. Его русский был ужасен, но он пользовался переводчиком редко, предпочитая говорить по-английски, а Головнин переводил сам, не доверяя никому.

— Законные интересы? — переспросил адмирал. — Частное поселение, основанное без согласия Испании, чьи права перешли к Мексике, а теперь существующее без каких-либо договорённостей с Соединёнными Штатами? Где здесь законность?

— Во-первых, — Головнин развернул карту, — Испания утратила контроль над этими территориями. Мексика как правопреемница заключила с господином Рыбиным договор о дружбе и границах. Во-вторых, Соединённые Штаты не имеют к этим землям никакого отношения. Их доктрина Монро — внутренний документ, не обязательный для исполнения другими державами. В-третьих, — он поднял палец, — русские мореплаватели открыли и описали это побережье ещё в прошлом веке. У нас есть карты, есть отчёты, есть приоритет открытия.

— Карты! — фыркнул Хотэм. — У нас тоже есть карты. Английские. Более точные.

— И что вам дала эта карта? Горстка русских поселенцев потопила три ваших корабля. Многое вам дали эти карты?

Повисла тишина. Хотэм побагровел, Уокер закашлялся. Я сидел молча, наблюдая за этой дуэлью, и понимал, что сейчас решается всё.

— Это было пиратство! — взорвался английский адмирал. — Нападение на суда Его Величества, находившиеся с мирными целями!

— Мирные цели? — не выдержал я. — Три военных корабля с полным боезапасом, вошедшие в бухту без предупреждения, высадившие десант и открывшие огонь первыми? Это, по-вашему, мирные цели?

Хотэм открыл рот, но Головнин жестом остановил его.

— Господа, давайте не будем переходить на личности. Факты таковы: три английских корабля атаковали русское поселение. Поселение оборонялось и одержало победу. Ваши люди, сэр Генри, нарушили все мыслимые законы и обычаи войны, не говоря уже о международном праве. Если Лондон хочет поднять этот вопрос на дипломатическом уровне — мы готовы предоставить все документы, показания выживших и, разумеется, останки кораблей, которые до сих пор лежат на дне бухты. Думаете, ваше Адмиралтейство обрадуется, узнав, что три вымпела были потеряны из-за глупости и самонадеянности одного человека?

Хотэм молчал. Я видел, как в нём борются долг и гордость, понимание и злость. Он знал, что Головнин прав. Знал, что Лондон не простит ему новой войны с Россией, только что пережившей наполеоновское нашествие и вышедшей из него победительницей. Знал, что общественное мнение в Англии не поддержит авантюру из-за клочка земли в Калифорнии. Но отступать просто так он не мог.

— Допустим, — процедил он сквозь зубы. — Допустим, я согласен, что ваши действия были самообороной. Что дальше? Ваш флот не может стоять здесь вечно. А мы — можем вернуться.

— Можете, — согласился Головнин. — Но вернётесь вы уже не к частному поселению, а к официальной колонии Российской империи, защищённой императорским указом, договорами с Мексикой и военным гарнизоном. И любой новый инцидент будет означать войну. Не локальную стычку, сэр Генри, а полноценную войну между двумя великими державами. Вы к этому готовы?

Тишина повисла такая, что слышно было, как потрескивают свечи. Уокер, до сих пор молчавший, вдруг подал голос:

— А Соединённые Штаты? Вы забываете о нас, господа. Доктрина Монро…

— … не является международным договором, господин посол, — перебил Головнин. — И ваши Штаты сейчас слишком заняты проблемами с индейцами на востоке и спорами с Англией за Орегон, чтобы воевать с Россией из-за Калифорнии. Не так ли?

Уокер дёрнулся, но промолчал. Он знал, что Головнин прав. Американский флот был слаб, армия мала, а индейцы на границах не давали покоя. Воевать на два фронта — на востоке с англичанами за Канаду и на западе с русскими за Калифорнию — было чистым безумием. Да, через пару десятков лет ситуация критически изменится, но это будет в будущем, а мы здесь и сейчас.