Допрос начался в восемь утра. Первым привели Брауна. Он выглядел усталым, но держался с достоинством. На вопросы о зарисовках батарей и ночных встречах отвечал уклончиво, ссылаясь на профессиональный интерес и свои права как американского гражданина. Я не давил, только перечислял улики — одну за другой. Когда я упомянул о возможной смертной казни за шпионаж в военное время, он побледнел, но смолчал.

Только когда я предложил сделку — полное признание в обмен на сохранение жизни, — он сломался. Попросил письменных гарантий, но я ответил, что решение будет за Советом, а его сотрудничество может смягчить приговор. Он согласился говорить, но не здесь и не при всех.

Следующим привели английского офицера. Лейтенант Томас Харрис держался иначе — прямо, с вызовом. Назвал своё имя и звание, а на все остальные вопросы отвечал молчанием. Сколько ни пытались, слова от него не добились. Такие ломаются только под угрозой смерти. Или не ломаются вообще.

Остальных двоих допрашивали отдельно. Один из них, матрос с брига, заговорил быстро, едва увидел список имён, найденный у офицера. Он назвал ещё троих на корабле, которые знали о плане. План был прост и жесток: поджечь верфь и пороховые склады одновременно, в ночь, когда город спит. Удар должны были нанести две группы — одна с суши, одна с моря. Шлюпки с брига подходят к пирсам, высаживают диверсантов. Те, кто уже в городе, отвлекают охрану. Срок — через три дня, ждали только зелёной ракеты с корабля.

Двадцать три человека на бриге, считая тех, кого уже взяли. Двадцать три диверсанта, готовых уничтожить всё, что мы строили годами.

Я отпустил матроса и сел писать приказы. Рогову — подготовить людей для захвата брига. Лукову — усилить охрану складов и верфи. Финну — составить список всех, кто значился в бумагах шпионов, и взять их под наблюдение.

К полудню я созвал экстренный Совет. Все были в сборе — Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, дон Мигель, Виссенто, приехавший из Новороссийска. Я выложил на стол список десяти имён, и лица собравшихся вытянулись, когда они узнавали тех, кого считали своими.

Ночь прошла без сна. Я сидел в кабинете, перебирая бумаги, проверяя списки, отдавая приказы. Финн докладывал каждый час — наблюдение продолжается, шпионы на месте, бриг не двигается.

В полночь началась операция по захвату агентурной сети. Рогов со своими людьми бесшумно вошёл в дома тех, кто значился в списке. Сопротивления почти не было — никто не ожидал, что их раскрыли. Только один, бывший офицер, попытался выстрелить, но его обезоружили до того, как он успел нажать на спуск.

К утру все десять были в каталажке.

Я вышел на крыльцо Ратуши, когда солнце только поднималось над холмами. В порту было тихо, только чайки кричали да изредка доносились голоса матросов. Бриг «Бермуда» стоял на том же месте, что и вчера.

Рогов отдал приказ. С берега отчалили две шлюпки с солдатами. «Пионер» медленно двинулся к выходу из бухты, перекрывая возможный путь отхода. На батареях расчёты замерли у пушек.

Шлюпки подошли к бригу. Солдаты молча поднялись на палубу. На бриге началась суета — я видел в подзорную трубу, как матросы хватаются за оружие, как офицер пытается построить команду. Но было поздно. Через несколько минут всё кончилось. Ни одного выстрела. Англичане не решились стрелять, увидев, что окружены.

Капитан, пожилой моряк с седой бородой, спустился на берег с поднятыми руками, но я уже знал, что он скажет: «Торговое судно», «вы не имеете права». Наши люди уже обыскали бриг и нашли в трюмах оружие и боеприпасы.

Солдаты увели пленных. Я стоял на пирсе и смотрел, как их уводят в город. Двадцать три человека. Плюс четверо, взятых в складе. Плюс десять из агентурной сети. Тридцать семь шпионов и диверсантов, которые должны были уничтожить наш город.

Луков подошёл, встал рядом. Тридцать семь — это много. Но это только начало. Англичане не успокоятся. Они будут присылать новых. Бриг останется в порту как трофей.

Суд назначили на следующий день. Площадь перед Ратушей была заполнена — пришли почти все. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны. Все, кто жил в городе, кто строил его, кто защищал.

Я поднялся на крыльцо. Рядом стояли Луков, Рогов, Обручев, отец Пётр, Токеах, Ван Линь. За моей спиной — солдаты с ружьями.

Я говорил недолго. О том, что три дня назад мы взяли шпионов, готовивших диверсию. О том, что они собирались поджечь верфь и пороховые склады, уничтожить то, что мы строили годами. О том, что среди них были те, кого мы знали, с кем торговали, с кем молились в одной церкви.

Солдаты вывели пленных. Тридцать семь человек, стоящих на площади под прицелами ружей.

Суд был коротким. Слишком много улик, слишком много свидетелей. Капитана брига и лейтенанта Харриса приговорили к смертной казни через повешение. Брауна, за сотрудничество со следствием, — к пожизненной ссылке в Сибирь. Остальных — к каторжным работам на приисках.

Приговор привели в исполнение тут же, на площади. Капитан и лейтенант умерли молча. Толпа смотрела, не отводя глаз. Я хотел, чтобы все видели — мы не шутим. И те, кто придёт с войной, получат войну.

После казни я вернулся в Ратушу. Елена ждала меня в кабинете, бледная, но спокойная. Она не задавала вопросов — только поставила передо мной свежий чай и молча вышла.

Я подошёл к окну. В порту бриг «Бермуда» стоял у причала, на нём уже работали наши матросы, переоборудуя его для нужд колонии. На батареях караульные проверяли пушки. На верфи стучали молоты — Обручев гнал строительство второго парохода.

Город жил. Город работал. Город готовился к новой битве.

Я взял со стола список, который мы нашли у шпионов. Десять имён. Десять предателей, которые жили среди нас. Я знал, что это не последние. Англичане пришлют новых, найдут других. Но мы тоже будем готовы.

Я положил список в ящик стола и вышел из кабинета. На площади уже расходились люди. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто молчал. Но в глазах у всех было одно — решимость.

Мы выстоим. Мы выживем. Мы победим.

Июльская ночь опустилась на город тяжёлым, душным пологом. Воздух был наполнен той особенной тишиной, какая бывает перед грозой, когда даже ветер замирает, не смея нарушить напряжённого ожидания. Я сидел в кабинете, перебирая донесения Финна, и чувствовал, как где-то под ложечкой нарастает глухая, тянущая тревога. С того дня, как мы взяли шпионов и казнили их главарей, прошло три недели. Три недели относительного спокойствия, которое я не смел назвать миром.

Луков вошёл без стука, бесшумно ступая по половицам. За последние дни он словно прирос к порогу моего кабинета, появляясь каждый час с новыми докладами. На его лице застыло выражение, которое я научился читать без слов, — что-то случилось.

— Патрули на верфи сменились час назад, — сказал он, присаживаясь на стул у двери. — Всё тихо. Рогов лично проверил посты.

— Слишком тихо, — ответил я, не отрывая взгляда от карты, разложенной на столе. — Англичане не оставят попыток. Они потеряли агентуру, но не успокоятся.

— Токеах усилил дозоры в порту. Его люди каждую ночь прочёсывают причалы. Если кто сунется — не уйдёт.

Я кивнул, но тревога не отпускала. В памяти всплывали уроки прошлой жизни, вычитанные где-то в книгах о партизанских войнах и диверсиях. Противник, потерявший разведчиков, не отступает — он меняет тактику. И следующая попытка будет более продуманной, более жестокой.

— Проверь ещё раз склады с порохом. И пусть Гаврила перенесёт часть бочек в подземный погреб за городом. Распределим запасы.

Луков поднялся, собираясь уходить, но в дверях замер, прислушиваясь. Я тоже услышал это — далёкий, едва различимый звук, похожий на всплеск воды. Через секунду звук повторился, уже ближе. Потом ещё. И ещё.

Мы переглянулись. В одно мгновение я сорвался с места, выхватывая из ящика стола пистоль, и бросился к выходу. Луков бежал следом, на ходу выкрикивая что-то в темноту. За нашими спинами хлопали двери, где-то внизу завозилась проснувшаяся Елена, но я не оборачивался — ноги сами несли меня к порту.