Я встретил их тем же порядком. Лицензии, налоги, охрана. Большинство согласились, но пятеро отказались. Они попытались уйти к приискам ночью, но были перехвачены индейцами. Пришлось высылать и их.

К ноябрю в Русскую Гавань прибыло уже пять судов с старателями. Более двухсот человек осели на приисках, работали, платили налоги. Город ожил — появились новые лавки, постоялые дворы, даже один салун, открытый расторопным американцем. Среди них начали появляться и русские переселенцы, среди которых появилось всё больше русских лиц, приехавших с желанием подзаработать денег.

Но чем больше было людей, тем больше было проблем. В середине ноября Луков ворвался в мой кабинет с известием, что на приисках стычка. Группа американцев самовольно расширила свой участок, вторгшись на территорию, закреплённую за мексиканцами. Те ответили оружием. Один человек ранен.

Я выехал на место немедленно, взяв с собой Рогова и десяток солдат. Дорога заняла несколько часов, и к приискам мы прибыли уже к вечеру.

Картина была безрадостной. Две группы старателей стояли друг напротив друга с ружьями в руках. Между ними, на нейтральной полосе, лежал раненый — мексиканец с простреленным плечом. Кровь пропитала его рубаху, но он был в сознании и зло смотрел на американцев.

— Оружие на землю! — рявкнул я, спрыгивая с лошади.

Солдаты рассыпались цепью, вскинув ружья. Старатели заколебались. Кто-то опустил ствол, кто-то, наоборот, вскинул повыше.

— Я сказал — на землю! — повторил я громче, чувствуя, как закипаю.

Американцы нехотя положили ружья. Мексиканцы последовали их примеру. Я подошёл к раненому, осмотрел рану. Пуля прошла навылет, кость не задета. Повезло.

— Кто стрелял? — спросил я, обводя взглядом обе группы. Молчание. Старатели смотрели в землю. — Я спрашиваю, кто стрелял?

Из толпы американцев вытолкнули долговязого парня лет двадцати пяти, с рыжей бородой и наглыми глазами.

— Он, — буркнул кто-то. — Говорил, что место наше, а они лезут.

Я подошёл к нему.

— Ты знаешь закон?

— Знаю, — огрызнулся он. — Но они первые полезли.

— Закон говорит, что границы участков утверждены администрацией. Вы их нарушили.

— Мы ничего не нарушали! — вспылил парень. — Там золото! Мы имеем право…

— Вы имеете право только на то, что написано в вашей лицензии, — перебил я. — Всё остальное — воровство. За это полагается высылка. А за стрельбу — тюрьма.

Я кивнул солдатам. Те схватили парня и поволокли к лошадям.

— Остальным — разойтись по участкам. Ещё одна стычка — и вы все отправитесь домой без золота и без денег, возможно, что в деревянных гробах. Понятно объясняю?

Старатели закивали, начали расходиться. Я подошёл к раненому мексиканцу.

— Тебя перевяжут и отвезут в город. В больнице Маркова полежишь, пока не поправишься. За твоим участком присмотрят.

Он кивнул, сжав зубы от боли.

Мы вернулись в город поздно ночью. Парня заперли в каталажке. Завтра предстоял суд. Утром я собрал Совет. Обсудили ситуацию на приисках. Рогов предлагал ввести военное положение, но я отказался — это только озлобит старателей. Ван Линь советовал увеличить число надсмотрщиков. Токеах предлагал усилить патрули.

— Нужен публичный суд, — сказал я. — Чтобы все видели, что закон работает. Парня вышлем, но не просто так, а с конфискацией добычи. Пусть знают, что нарушать себе дороже.

Суд состоялся на следующий день на главной площади. Народу собралось много — не только горожане, но и старатели, специально пришедшие с приисков. Парня вывели в центр, зачитали приговор — высылка с конфискацией всего намытого золота и пожизненным запретом на въезд в Русскую Гавань.

Он пытался возражать, кричал о несправедливости, но солдаты быстро заткнули ему рот и поволокли к порту, где уже ждало судно, отходящее в Сан-Франциско.

Толпа затихла. Я поднялся на крыльцо Ратуши.

— Вы все здесь ради золота, — сказал я громко. — Это ваше право. Но запомните: золото не прощает глупости. Здесь действуют законы. Те, кто их соблюдает, получат свою долю и уедут богатыми. Те, кто нарушает, уедут ни с чем. А те, кто стреляет, уедут в трюме. Выбор за вами.

Зима стала испытанием, но скорее для нервов, чем для тела. Ветер с океана нёс сырость и мелкий колючий дождь, перемежающийся с мокрым снегом. Город готовился к зиме — заканчивали утеплять дома, свозили с окрестных полей последние запасы сена, чинили печи. Дел было достаточно, а я надеялся, что сумею провести зиму хотя бы в относительном спокойствии. Не должно было быть плохой погоды, поселенцы были довольны, появлялись новые и новые мастерские, колония расширялась семимильными шагами. Приезжали колонисты, готовые селиться не только в городе. Мы обрастали сетью деревень, способных обеспечить город.

Но, как то обычно и бывало, ко мне пришёл Луков. За последние месяцы его появление всегда было связано со всё новыми проблемами. И дело было не в самом штабс-капитане, а в том, что на себя работы он брал всё больше и больше. Чем старше он становился, тем больше ему хотелось работать, несмотря наступающую старость, ранения, усталость. На его месте я бы уже ушёл на законную пенсию, отдыхать, но нет — ветерану войн с Наполеоном нужны были действия больше, чем воздух.

— Павел Олегович, там это… — он запнулся, пытаясь отдышаться. — На восточном тракте. Караван. Большой. Человек сто, не меньше.

Я отложил бумаги и поднялся. Сто человек на восточном тракте — это не просто охотники и не торговцы. Это было нечто серьёзное.

— Кто? Индейцы?

— Не похоже. Белые. Но не солдаты и не старатели. Семьи, дети, фургоны. Идут с востока. При оружии и конях.

Я вышел из дома, на ходу застёгивая походный плащ. Луков едва поспевал за мной, докладывая подробности. Дозорные заметили караван ещё утром, когда он только показался из-за холмов. Шёл медленно, с остановками. Вооружены, но оружие не направлено. Флагов нет. Странно, но если бы кто-то пошёл на нашу землю, то точно не с такими мирными намерениями.

— Рогова вызвали?

— Уже там. Солдат поднял, на всякий случай. Но пока без приказа не стреляют.

К восточным воротам мы подошли, когда караван уже остановился в полуверсте от стен. Я поднялся на башню, приставил к глазам подзорную трубу. Картина открылась странная и тревожная.

Два десятка фургонов, крытых брезентом, запряжённые волами и лошадьми. Вокруг них толпилось великое множество людей. Мужчин в простой одежде было много, женщин в неизменных чепцах ещё больше, да и детей тоже было немало. Все выглядели уставшими, измождёнными после долгой дороги, но держались весьма спокойно, с достоинством, даже когда увидели подступающих вооружённых людей. Никто не суетился, не кричал. Похоже, что именно такое спокойствие позволило им настолько просто подобраться к городу. Патрулям был отдан приказ стрелять, но только в тех, кто ведёт себя агрессивно или одет в военную экипировку. Потому один из таких патрулей сейчас находился за спиной пришельцев. Всадники из совместного отряда индейцев и русских держали руки на оружии, готовясь сомкнуть клещи в случае заварушки. Но до начала перестрелки доводить не хотелось. В караване было много детей, а уж они никак не виноваты.

Рядом со мной стоял Рогов, уже успевший построить солдат вдоль стены. Полковник тоже рассматривал пришельцев в трубу.

— Кто это? — спросил он. — Не похожи на обычных переселенцев.

— Не знаю, — ответил я. — Но надо выяснить.

Из толпы отделилась группа мужчин. Четверо, все с поднятыми руками, без оружия. Направились к воротам. Я спустился вниз и вышел им навстречу, взяв с собой Лукова и десяток бойцов. Рогов остался на стене — на случай, если это ловушка.

Мужчины остановились в двадцати шагах. Старший, высокий, с окладистой бородой и внимательными глазами, поклонился.

— Мир вам, — сказал он по-английски, но с сильным акцентом. — Мы ищем убежища. Нас много, мы устали. Позвольте говорить.