— У нас есть стены, есть пушки, есть люди, умеющие стрелять. У нас есть железная дорога, пароходы, мастерские. Мы можем производить всё, что нужно для жизни и обороны. У нас есть золото, чтобы платить за то, чего у нас нет. У нас есть друзья среди соседей, которые помогут, если будет трудно.

Я сделал паузу, давая словам улечься в головах.

— Но главное — у нас есть друг друг. Мы — одна семья. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, все, кто живёт под этим флагом. Мы построили этот город вместе. Мы защитим его вместе.

Толпа взорвалась криками. Люди махали шапками, женщины плакали, дети смеялись. Я стоял на крыльце и смотрел на это море лиц, и чувствовал, как уходит страх. Не весь, но большая его часть.

— Готовьтесь, — сказал я. — Проверяйте ружья, копите запасы, учите детей, как вести себя при обстреле. Но не бойтесь. Страх — плохой советчик. Лучше работайте. Работа — вот что спасёт нас.

Люди начали расходиться, но я задержал Рогова и Лукова.

— Надо усилить дозоры на берегу. Если увидят английские корабли — сразу ко мне.

— Сделаем, — кивнул Рогов.

— И проверь ополчение. Чтобы каждый знал своё место на стенах.

— Уже проверил. Всё в порядке.

— Хорошо.

Дни потянулись в напряжённом ожидании. Город жил своей жизнью, но чувствовалось, что все ждут. Ждут вестей, ждут врага, ждут, когда что-то случится. Обручев докладывал, что железная дорога почти готова, осталось уложить последнюю версту рельсов. Братья Петровы собирали паровоз, обещая к концу месяца запустить его в пробный рейс. Ван Линь получил ответ из Китая — купцы на юге соглашались на прямые поставки, но просили золото вперёд.

Я сидел в кабинете, просматривая донесения, когда в дверь постучали. Вошла Елена.

— Ты не спал всю ночь, — сказала она.

— Не спал.

— Павел, ты убьёшь себя.

— Не убью. — Я отложил бумаги. — Просто надо многое успеть.

Она подошла, села на край стола.

— Люди говорят, что будет война. Это правда?

— Не знаю. Но надо быть готовыми.

— А если она начнётся? Что тогда?

— Тогда мы будем воевать. И победим.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом взяла за руку.

— Я верю в тебя. Все верят. Ты — наша надежда.

Я усмехнулся.

— Надежда — это плохая стратегия. Надо готовиться.

— Готовься. Но не забывай, что у тебя есть я. И что я жду тебя домой.

Она поцеловала меня в лоб и вышла. Я остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь, и думал о том, что, наверное, это и есть самое главное. Не стены, не пушки, не золото. А люди, которые верят в тебя. И которые ждут.

Через три дня разведчики Токеаха донесли, что на юге, у мексиканской границы, замечены английские корабли. Три фрегата и один линейный корабль. Они шли на север, держась далеко от берега, но направление было ясно — Русская Гавань.

Я приказал усилить дозоры на стенах, проверить пушки, раздать ополченцам ружья. Рогов вывел солдат на позиции, Луков занял свой пост у ворот. Город замер в ожидании.

Корабли появились на рассвете. Четыре тёмных силуэта на фоне розовеющего неба. Они шли медленно, словно нехотя, разворачивались в линию, готовясь к атаке. На флагмане взвились сигнальные флаги.

— Ждут, — сказал Рогов, стоявший рядом со мной на стене.

— Чего?

— Наверное, хотят, чтобы мы первыми выстрелили. Тогда у них будет повод.

— Не дождутся.

Мы стояли и смотрели, как корабли подходят ближе. Полмили. Четверть мили. Ещё ближе. Люди на батареях замерли у пушек, ждали только команды.

— Павел Олегович, — голос Рогова дрогнул. — Ещё немного, и они войдут в зону поражения.

— Жди.

Корабли остановились в трёхстах саженях от берега. С флагмана спустили шлюпку. В ней — офицер, те же, что и в прошлый раз, лейтенант Смит.

Шлюпка подошла к пирсу. Смит поднялся на берег, огляделся. Толпа на причале молчала, глядя на него.

— Господин Рыбин, — сказал он, подходя. — Я принёс вам послание от командующего эскадрой.

Он протянул запечатанный конверт. Я взял, сломал печать. Внутри был лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком.

«Русской Гавани. Адмирал Хотэм, командующий эскадрой Его Величества в Тихом океане, предлагает вам сдать оружие и покинуть территорию, которая не принадлежит Российской империи. В противном случае мы будем вынуждены применить силу. Время на размышление — сутки».

Я прочитал, усмехнулся и разорвал письмо на четыре части.

— Передайте вашему адмиралу, — сказал я, глядя в глаза Смиту, — что мы не сдадимся. И что если он нападёт, пожалеет. У нас есть пушки. И мы умеем в них стрелять. Проверяли.

Смит побледнел, но сдержался.

— Вы совершаете ошибку, господин Рыбин.

— Свои ошибки я исправляю сам, — ответил я. — А чужие — не моя забота.

Он развернулся и ушёл. Шлюпка отчалила, повезла его обратно на флагман.

Мы стояли на стене и ждали. Час, другой, третий. Корабли не двигались, только сигнальные флаги менялись, передавая какие-то команды.

— Что они делают? — спросил Луков.

— Думают, — ответил я. — Прикидывают, стоит ли связываться.

На закате корабли снялись с якоря и медленно двинулись на юг. Люди на стенах провожали их криками и свистом. Кто-то стрелял в воздух, кто-то просто стоял и смотрел.

Я смотрел, как английские корабли исчезают за горизонтом, и думал о том, что это не конец. Они вернутся. Через месяц, через два, через год. Но теперь мы знали, что нас ждёт. И мы были готовы.

Стены стояли крепкие. Пушки смотрели в море. Люди работали, не покладая рук. Город жил.

Солнце вставало над океаном багровым шаром, и уже к восьми утра начинало припекать так, что мостовые нагревались, воздух над ними дрожал, и даже чайки, обычно кружившие над портом с утра до вечера, прятались в тени складов. Город жил своей жизнью — стучали молоты в мастерских, дымили трубы лесопилки, на причалах грузчики перетаскивали тюки и бочки. Но над всем этим висело напряжение, которое с каждым днём становилось всё ощутимее.

Я разбирал утренние донесения, когда Луков вошёл без стука — верный признак, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Штабс-капитан за последние недели осунулся, под глазами залегли тени, но двигался он всё так же стремительно, а взгляд оставался цепким.

Листок, который он положил передо мной, был исписан мелким почерком Финна. Дозорные заметили странности в поведении американского купца, прибывшего из Бостона на шхуне «Мэри Энн». Капитан Сэмюэль Браун трижды за два дня приближался к береговым батареям, делал зарисовки в блокноте, расспрашивал портовых грузчиков о расписании патрулей. Вопросы задавались между делом, небрежно, но слишком уж настойчиво для случайного любопытства.

Финн приметил его в первый же день, а накануне проследил лично. Его вывод был однозначен: человек явно не простой торговец. Слишком внимателен к деталям, слишком хорошо ориентируется в военных вопросах.

Я подошёл к окну. В порту, у причала номер четыре, покачивалась небольшая шхуна с американским флагом. На палубе суетились матросы, кто-то чинил такелаж, кто-то перебирал груз. Ничего подозрительного на первый взгляд. Но я знал — именно такие, неприметные, часто оказываются самыми опасными.

Луков ушёл передавать распоряжения Финну: наблюдать, не спугивая, записывать каждый шаг, проверить, с кем Браун встречается, куда ходит, о чём говорит. Если он шпион, то будет искать выход на других.

Следующие два дня прошли в напряжённом ожидании. Финн докладывал дважды в день, и каждый раз его записи ложились на мой стол тонкими листками. Браун вёл себя осторожно: ходил по порту, заходил в лавки, торговался на рынке, пил в кабаке. Но каждый раз оказывался вблизи стратегических объектов — у батарей, у склада с порохом, у верфи. И каждый раз что-то записывал в свой блокнот, делая вид, что считает грузы или запоминает цены.

На третий день наблюдение дало результат. Финн явился под вечер, возбуждённый, с блестящими глазами. Его люди засекли, как Браун встретился на старом складе с человеком, сошедшим с английского брига «Бермуда», который зашёл в бухту под видом торгового судна и стоял на рейде, даже не причаливая. Шлюпка подошла к пирсу ночью, встреча была недолгой, но один из индейцев, наблюдавших со стороны, расслышал обрывки: «порох», «верфь», «через две недели».