— А этого генерала, — Финн понизил голос, — через неделю после нашего приезда сместили. Говорят, его люди нашли общий язык с нашими купцами или просто кому-то не понравились его взаимоотношения с коллегами. Теперь он в отставке и пишет мемуары где-то в провинции, выращивая авокадо или что они там любят.

Я откинулся на спинку стула. Гора с плеч. Не сразу, но свалилась. Война откладывалась. А может, и отменялась вовсе.

— Молодцы, — сказал я. — Всех представить к награде. Финн, дон Мигель — вы сделали невозможное. Спасибо.

Финн отмахнулся.

— Работа такая. Но знаете, господин Правитель, я вот что понял. В Мехико сейчас такой бардак, что если мы не будем туда лезть, они сами себя съедят. А если будем аккуратно подкармливать нужных людей — они будут нашими руками и ногами.

— Ты предлагаешь создать агентурную сеть в Мексике?

— Почему бы и нет? У нас есть люди, есть деньги, есть товары, которые им нужны. Если мы будем знать всё, что происходит в Мехико, раньше, чем об этом узнают местные газеты, мы сможем влиять на события.

Я задумался. Идея была здравая. И очень опасная. Если об этом узнают в Петербурге, нас могут обвинить в создании тайной дипломатии, в нарушении суверенитета… Но если не узнают…

— Хорошо, — сказал я. — Подумаем. Но не сегодня. Сегодня — праздник. Войны не будет.

Вечером город гулял. Жгли костры, пели песни, пили вино и пульке, которое привезли с собой мексиканцы. Русские плясали вприсядку, индейцы били в бубны, китайцы запускали фонарики. Даже татары, обычно державшиеся особняком, вышли на площадь и угощали всех вяленой кониной.

Я стоял на балконе Ратуши и смотрел на это море огней, на людей, которые смеялись и обнимались, забыв на время о своих обидах и разногласиях. Рядом стоял Луков, курил трубку и тоже молчал.

— Знаешь, Павел Олегович, — сказал он наконец, — я ведь никогда не думал, что доживу до такого. Чтобы русские, индейцы, китайцы, мексиканцы — и все вместе, под одним флагом. И не враги, а… соседи. Семья почти.

— Семья, — повторил я. — Только семья большая. И ссоры в ней бывают. Но главное — чтобы помнили: мы все здесь ради одного. Чтобы жить. Чтобы дети росли. Чтобы не бояться завтрашнего дня.

— А завтра что?

— Завтра работать. Дорогу строить, заводы запускать, школу открывать. Жизнь не ждёт, товарищ штабс-капитан.

Постепенно наступала осень с её обильными осадками, уходящим теплом, падающими листьями и уходящими надеждами на что-то лучшее. Я вышел из дома и направился к окраине города, где среди молодых дубов и начинающих желтеть клёнов стояло новое деревянное здание. Двухэтажное, крепко срубленное, с широкими окнами и высоким крыльцом. Над входом — вывеска, написанная по трафарету, но старательно: «Русско-Американское светское училище».

Отец Пётр и дон Мигель трудились над проектом всё лето. Собирали средства, уговаривали родителей, искали учителей, закупали бумагу и книги. И вот школа распахнула двери.

Я поднялся на крыльцо, толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло свежим деревом, краской и тем особым запахом нового начинания. В просторном холле отец Пётр в парадной рясе раздавал последние указания двум женщинам в простых платьях. Дон Мигель стоял у дверей в классы, сверяясь со списками.

— Павел Олегович, — священник подошёл, взял под руку. — Рад, что вы пришли. Дети уже собираются.

Мы прошли по коридору. Из-за одной двери доносился топот и детские голоса, из-за другой — тишина. Отец Пётр открыл дверь первого класса.

Комната была залита утренним светом из трёх больших окон. Вдоль стен стояли парты — грубо сколоченные, но добротные. За ними сидели дети. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары — все вместе, вперемешку. Кто-то в рубахах, кто-то в национальных одеждах, кто-то в холщовых штанах. Они смотрели на доску, где молодая женщина в строгом тёмном платье выводила мелом буквы.

Я остановился у входа, не желая мешать. Учительница повернулась к классу, поправила выбившуюся прядь волос. Лет двадцати пяти, с твёрдым взглядом и спокойными, уверенными движениями. Дети слушали её с удивительным вниманием.

Она объясняла просто и понятно. Показывала, как складываются буквы в слоги, как слоги в слова. Дети повторяли хором, писали на грифельных досках. Русские и индейские, китайские и мексиканские лица — все склонялись над партами, выводя первые в жизни буквы. Я смотрел на них и думал, что именно здесь, в этой комнате, сейчас решается будущее колонии.

Когда урок закончился, дети с шумом высыпали в коридор. Я вышел следом, и в этот момент в дальнем конце коридора раздался топот и детский крик.

Двое мальчишек сцепились у входа в класс. Русский, лет десяти, в холщовой рубахе, и индеец, чуть постарше, с ещё не стёртой боевой раскраской на щеках. Они катались по полу, молотя друг друга кулаками. Вокруг толпились дети, кто-то кричал, кто-то смеялся.

Я шагнул вперёд, схватил обоих за шиворот и разнял с силой, от которой они отлетели к противоположным стенам. Коридор мгновенно затих.

Мальчишки замерли, тяжело дыша. Русский — светловолосый, с разбитой губой, индеец — с подбитым глазом и расцарапанной щекой. Оба смотрели исподлобья.

Я переводил взгляд с одного на другого, ожидая объяснений. Молчание затягивалось.

— Он первый начал! — выпалил наконец русский, показывая пальцем на индейца. — Он назвал меня бледнолицым!

— А он обозвал меня дикарём! — тут же отозвался индеец.

Я смотрел на них. Оба злые, обиженные, уверенные в своей правоте. За их спинами замерли остальные дети. В конце коридора стояла учительница, наблюдавшая за происходящим.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Петька, — буркнул русский.

— Ворон, — индеец назвал своё имя на английском, но тут же поправился: — Константин. Меня окрестили Константином.

Я кивнул.

— Значит, Константин и Пётр. Хорошие имена. Русские имена. Вы оба крещёные, оба живёте в одном городе, под одним флагом. И дерётесь, как враги.

Они молчали, потупившись.

— Вы знаете, что наши враги только и ждут, когда мы перессоримся? Англичане, американцы — они мечтают, чтобы русские враждовали с индейцами, китайцы с мексиканцами. Потому что тогда нас легко будет победить.

Мальчишки переглянулись.

— Пожмите друг другу руки и извинитесь.

Они помедлили, но потом шагнули друг к другу, неуклюже пожали руки, пробормотали что-то невнятное.

— А теперь на урок. И чтобы больше никаких драк.

Дети разошлись по классам. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как уходит напряжение. Ко мне подошла учительница.

— Спасибо, господин Правитель, — тихо сказала она. — Вы очень доходчиво объяснили.

— Елена Ивановна? — спросил я, вспоминая, что говорил о ней отец Пётр.

Она кивнула.

— Вы действительно думаете, что школа поможет? — спросил я.

— Уверена, — ответила она. — Дети, которые выросли вместе, будут иначе относиться друг к другу. Не так, как их родители.

Я посмотрел на неё внимательно. В её глазах горела та же решимость, что я видел у первых поселенцев, когда мы только начинали.

— Тяжело вам здесь?

— Тяжело, — призналась она. — Но интересно. Они все хотят учиться. Даже те, кто сначала вредничал.

День в школе пролетел незаметно. Я просидел на всех уроках, наблюдая, как дети осваивают грамоту, как пытаются выводить буквы. Елена вела уроки с удивительным терпением. Когда русский мальчик ошибался, она поправляла мягко. Когда индеец не понимал значения слова, объясняла на примерах, рисунками на доске.

После обеда, когда дети разошлись по домам, я задержался в классе. Елена собирала тетради, раскладывала их по стопкам. Я рассматривал рисунки на стенах — детские попытки изобразить город, море, корабли.

— Красиво, — сказал я, указывая на один рисунок.

— Это Константин рисовал, — ответила она, не оборачиваясь. — Тот самый, что дрался. У него хорошо получается.

Я взял рисунок в руки. Индеец изобразил охоту — всадники, летящие стрелы, олени. Движение чувствовалось в каждой линии.