— Талант, — сказал я.

— Многие талантливы, — Елена повернулась ко мне. — Только не знают об этом. Им никто не говорил.

Вечером я сидел в кабинете и думал о школе, о детях, об учительнице с твёрдым взглядом. Передо мной лежал отчёт Обручева о строительстве железной дороги, донесение Финна о положении в Мехико, список жалоб и прошений от горожан. Но мысли возвращались к утреннему разговору, к драке мальчишек.

В дверь постучали. Вошёл отец Пётр.

— Павел Олегович, не помешал?

Я указал на стул. Священник сел, некоторое время молчал, глядя на огонь свечи.

— Хорошее дело вы затеяли, — сказал он наконец. — Школа.

— Посмотрим, что из этого выйдет.

— Выйдет, — уверенно сказал он. — Я сегодня смотрел на этих детей. Русские, индейцы, китайцы — вместе. Думал: а ведь это и есть то, о чём вы говорили. Новый народ.

— Рано, — покачал я головой. — До нового народа далеко. Пока мы просто соседи, которые учатся жить вместе.

— Учатся, — согласился он. — Но школа ускорит этот процесс. На это уйдёт поколение, но результат будет.

Он помолчал, потом добавил:

— Я поговорю с прихожанами. Многие сомневаются, боятся, что школа отвадит детей от церкви. Объясню, что это не так.

Отец Пётр ушёл, а я остался сидеть, глядя на карту, висевшую на стене. Город рос, обрастал новыми кварталами. Рядом с картой, на отдельном листе, висел план школы, нарисованный рукой Елены. Классы, коридоры, мастерские.

Наутро я снова пошёл в школу. Уроки уже начались, и я не стал заходить в классы, просто стоял в коридоре, слушал, как дети хором повторяют алфавит, как скрипят перья.

Из класса вышел дон Мигель.

— Проблемы? — спросил я.

— Пока нет, — ответил он. — Но я думаю о будущем. Школа — это хорошо, но дети вырастут. Им нужно будет где-то учиться дальше. Ремёслам, наукам, мореходству.

— Предлагаете училище?

— Хотя бы мореходное. Чтобы те, кто не хочет сидеть за партой, могли получить профессию.

Я задумался. В колонии не хватало мастеров, корабелов, инженеров. Своих почти не было, все приезжие.

— Готовьте проект. К следующему совету.

Дон Мигель кивнул и ушёл. Я постоял ещё немного, слушая, как в классе Елена объясняет детям правила сложения. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как она ходит между партами, наклоняется, поправляет детские руки, держащие перья.

Вечером, когда город уже засыпал, я сидел в кабинете, перебирая бумаги. В дверь постучали. На пороге стояла Елена. В руках — стопка тетрадей.

— Простите, что поздно, — сказала она, чуть запыхавшись. — Но я хотела показать вам кое-что.

Она подошла к столу, разложила тетради. Детские работы — корявые буквы, кривые строчки, но старательные, выведенные с трудом.

— Посмотрите, — она указала на одну страницу. — Это написал Константин.

Я всмотрелся. В тетради было написано одно предложение: «Я хочу быть воином, но сначала научусь читать». Буквы прыгали, но старание чувствовалось в каждой линии.

— А это Петька, — она перевернула страницу. — «Русские и индейцы — братья навек».

Я молчал, рассматривая детские каракули. Елена стояла рядом, и я чувствовал её дыхание.

— Понимаете, — сказала она тихо, — они начинают меняться. Прямо на глазах. Ещё вчера дрались, а сегодня пишут такое.

— Это ваш труд, — ответил я.

— Не только мой, — она покачала головой. — Если бы не вы, не было бы этой колонии, этой школы, этих детей.

Она собрала тетради, направилась к двери. У порога остановилась, обернулась.

— Спокойной ночи, господин Правитель.

— Спокойной ночи, Елена Ивановна.

Дверь закрылась. В комнате ещё держался запах её духов — простой, домашний. Я сидел неподвижно, глядя на дверь.

Шли дни. Школа работала, дети учились. Конфликтов становилось меньше. Елена приходила на совет, докладывала об успехах, спорила с отцом Петром о методах воспитания, убеждала сомневающихся родителей. Я ловил себя на том, что жду этих встреч, прислушиваюсь к её голосу.

В конце сентября, когда город готовился к празднику урожая, я пригласил её на прогулку. Мы пошли вдоль моря, по тропинке, ведущей к скалам. Солнце садилось в воду, окрашивая небо в багровые тона. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка.

Мы остановились на краю обрыва. Внизу шумели волны, разбиваясь о камни.

— Красиво здесь, — сказала она. — Иногда мне кажется, что я во сне. Что не могло такого быть, чтобы я оказалась на краю света и была счастлива.

— Вы счастливы?

Она повернулась ко мне.

— Да. Впервые в жизни. Здесь я нужна. Здесь меня ценят. Здесь я делаю то, что считаю важным.

— А семья? Не тянет назад?

— Нет, — она покачала головой. — Там меня ждала участь жены купца, матери его детей. А здесь я человек.

Она взяла меня за руку — легко, будто мы были знакомы всю жизнь.

— Пойдёмте, — сказала она. — Уже темнеет.

Мы пошли обратно, держась за руки. На площади у Ратуши горели костры. Город готовился к празднику. Люди пели, плясали, смеялись. Мы остановились у фонтана, глядя на море огней.

— Останьтесь, — сказал я.

Она повернулась ко мне.

— Я и так здесь.

Следующие дни я ловил себя на том, что всё чаще думаю о школе и об учительнице. Не о проблемах образования и не о планах на будущее — о ней самой. О том, как она поправляет выбившуюся прядь, как хмурится над детскими тетрадями, как улыбается, когда кто-то из учеников вдруг схватывает трудную тему. Мысли эти приходили некстати, отвлекали от бумаг, отчётов и донесений, но я перестал с ними бороться.

В одно из воскресений, когда город затихал после церковной службы, я отправился к школе. Елена сидела на крыльце с книгой в руках — редкая минута отдыха, которую она позволяла себе нечасто.

— Елена Ивановна, — окликнул я, подходя.

Она подняла голову, и на лице её мелькнуло удивление, сменившееся лёгкой улыбкой.

— Господин Правитель? Вы ко мне?

— Хочу предложить вам прогулку, — сказал я прямо. — За город, к холмам. Погода стоит хорошая, грех сидеть в четырёх стенах.

Она посмотрела на книгу, потом на небо, потом снова на меня.

— А кто же будет смотреть за детьми?

— Воскресенье, — напомнил я. — Дети с родителями. А вы — сами себе хозяйка.

Она помедлила, но потом закрыла книгу и поднялась.

— Хорошо. Только переоденусь. Ждать придётся.

— Подожду.

Через полчаса мы вышли из города. Елена была в простом тёмном платье, поверх которого накинула лёгкий плащ, — явно не предназначенном для верховой езды. У ворот уже ждали две оседланные лошади — мой жеребец и смирная кобыла, которую я выбрал специально для неё.

— Вы умеете ездить верхом? — спросил я, наблюдая, как она рассматривает лошадей с некоторой опаской.

— В экипаже — да, — призналась она. — А верхом… никогда не пробовала. В городе, где я выросла, девушкам это не полагалось.

— Значит, сегодня научитесь.

Я подвёл её к кобыле, показал, как правильно браться за луку седла, как ставить ногу в стремя. Елена слушала внимательно, но когда пришло время садиться, замерла в нерешительности.

— А вдруг упаду?

— Не упадёте, — я взял её за талию, приподнял и помог устроиться в седле. Она ахнула, вцепилась в гриву, но когда оказалась на месте, выдохнула и даже улыбнулась.

— Страшно?

— Немного. Но интересно.

Я вскочил на своего жеребца и тронулся рядом, держа повод её лошади в руке. Сначала Елена сидела напряжённо, вцепившись в луку седла, но постепенно начала расслабляться, прислушиваясь к моим советам. Я показывал, как держать спину, как двигаться в такт шагу лошади, как чувствовать ритм.

Мы миновали городские ворота и выехали в долину. Сентябрьское солнце уже не пекло, только мягко грело, ветер нёс запахи высохших трав и далёкого моря. Елена смотрела по сторонам с жадным любопытством человека, впервые выбравшегося за привычные пределы.

— Я и не знала, что здесь так красиво, — сказала она, когда мы поднялись на невысокий холм и перед нами открылась долина с извилистой рекой. — В городе всё иначе. Стены, дома, люди. А здесь…