— Говорить ты умеешь не хуже других. И ты знаешь, что такое борьба за свободу. Ты ирландец, ты ненавидишь англичан — это в Мексике поймут. У них тоже есть свои счёты к европейцам. И потом, ты не русский. Ты нейтральный. С тобой им будет легче договориться.

Финн задумался. В глазах его мелькнуло что-то — то ли азарт, то ли тревога.

— А если они меня убьют?

— Не убьют. Дипломатов не убивают. А если убьют — мы за вас отомстим.

Ирландец усмехнулся:

— Отличная мотивация, господин Правитель. Ладно, поеду, что уж там поделать. Но с условием: я беру с собой двоих своих людей. На всякий случай.

— Бери. Ван Линь, у вас есть связи в Мехико? Купцы, торговые дома?

Китаец кивнул.

— Есть. Мой дальний родственник держит лавку в Мехико. Он может помочь с выходом на нужных людей. Особенно на тех, кто связан с торговлей с Китаем. Им нужен наш шёлк, наш фарфор, наш чай. Они будут нас слушать.

— Отлично. Значит, так: вы едете в Мехико. Дон Мигель — официальный представитель Калифорнийской республики. Финн — мой личный посланник, с правом подписи предварительных соглашений. Ван Линь даёт вам контакты и, если нужно, финансирует часть переговоров из своих средств. Взамен — доля в будущих контрактах.

Ван Линь поклонился.

— Мудрое решение, господин Правитель. Я подготовлю письма.

— Когда выезжаете?

— Через три дня, — ответил дон Мигель. — Нужно подготовить документы, взять товары для подарков, подобрать людей.

— Хорошо. Завтра встречаемся у меня, утверждаем инструкции. А пока — все свободны.

Совет разошёлся. Я остался один, глядя на карту, где Мексика занимала огромное пространство к югу от наших границ. Миллионы людей, тысячи вёрст, десятки генералов, каждый из которых считал себя спасителем отечества. И посреди всего этого бардака — горстка наших людей, которые должны были провернуть невозможное: превратить врагов в должников.

Три дня пролетели в лихорадочной подготовке. Дон Мигель собирал документы, подбирал подарки, писал инструкции. Финн тренировал своих людей, проверял оружие, учил их испанским словам. Ван Линь передал письма, запечатанные красным шёлком, и мешочек с золотом — на расходы.

Я сидел в кабинете, перечитывая проект инструкции, и чувствовал, как внутри растёт тревога. Слишком многое зависело от этой поездки. Если они провалятся, если мексиканцы не пойдут на сделку, если война начнётся раньше, чем мы успеем подготовиться…

В дверь постучали. Вошёл Луков.

— Не спишь?

— Нет. Заходи.

Он сел на стул у стены, достал трубку, закурил. Несколько минут мы молчали, глядя на огонь свечи.

— Думаешь, у них получится? — спросил он наконец.

— Не знаю. Но попытаться надо. Война с Мексикой сейчас — это катастрофа. Мы не вывезем.

— А если не получится?

— Значит, будем воевать. Готовиться надо к любому исходу. Рогов уже начал укреплять батареи, Токеах гоняет разведчиков, Обручев строит дорогу. Если что — встретим как надо.

Луков кивнул, выпустил клуб дыма.

— Странно всё это, Павел Олегович. Когда мы начинали, думали: выживем — и ладно. А теперь вон — дипломатия, переговоры, займы. Мировая политика.

— Мировая политика, Андрей Андреич, она везде одинакова. Хочешь мира — готовься к войне. А хочешь, чтобы тебя не трогали, — будь полезен. Или опасен. Мы стараемся быть и тем и другим.

На рассвете четвёртого дня небольшой отряд выехал из ворот. Дон Мигель, Финн, двое его людей и четверо мексиканцев из числа тех, кто давно жил в Гавани и знал дорогу на юг. С ними — мулы, гружённые подарками и товарами для обмена.

Я провожал их до ворот. Финн, уже сидя на лошади, обернулся.

— Не поминайте лихом, господин Правитель. Если не вернусь — значит, не судьба.

— Вернёшься, — твёрдо сказал я. — Ты мне ещё нужен.

Он усмехнулся, тронул поводья, и отряд двинулся в путь. Я смотрел им вслед, пока последний всадник не скрылся за холмом, и думал о том, что сейчас решается судьба не только колонии, но и всего, что мы строили годами.

Три недели прошли в томительном ожидании. Город жил своей жизнью — стучали топоры, звенели молоты, дети бегали по улицам, торговцы зазывали покупателей. Но над всем этим висело напряжение, какое бывает перед грозой. Люди говорили тише, чаще поглядывали на юг, и даже собаки лаяли как-то тревожно.

Обручев гнал стройку железной дороги. За эти недели уложили ещё две версты рельсов, поставили мост через ручей, начали возводить разъезд у предгорий. Работали в три смены, при свете факелов, и каждый понимал: каждая проложенная верста приближает нас к независимости.

Рогов муштровал ополчение. Теперь каждый взрослый мужчина в городе умел стрелять, заряжать ружьё и держать строй. Даже китайцы, которые поначалу отказывались брать в руки оружие, после нескольких занятий освоились и теперь ходили в строю наравне с русскими.

Токеах гонял разведчиков в горы. Они уходили на неделю, возвращались, отдыхали день и снова уходили. Приносили вести о том, что за хребтом тихо, что индейцы затаились, что белых не видно. Но я знал: тишина эта обманчива. Они ждут. Ждут, чем кончатся наши переговоры с Мексикой.

На двадцать первый день дозорные на южной вышке заметили всадников. Я выехал навстречу сам, взяв с собой десяток казаков. Сердце колотилось где-то в горле — слишком многое зависело от того, с чем вернутся наши посланцы.

Финн выглядел усталым, но довольным. Лицо обветрилось, осунулось, но глаза горели тем особым огнём, какой бывает у людей, провернувших трудное дело. Дон Мигель держался в седле с достоинством, хотя я видел, что он едва не падает от усталости.

— Ну? — спросил я, когда они спешились.

— Получилось, — Финн широко улыбнулся, обнажив щербину на месте давно выбитого зуба. — Не сразу, но получилось.

— Рассказывай.

— В Ратуше. Там и расскажу, — он кивнул на свои грязные одежды. — И переодеться бы не мешало. А то на послов не похожи.

Через час мы сидели в зале заседаний. Финн, отмытый и переодетый, пил чай большими глотками и рассказывал. Дон Мигель вставлял замечания, поправлял детали, но в целом картина была ясна.

— Сначала нас не хотели слушать, — говорил ирландец. — Эти генералы в Мехико — они же думают только о том, как бы удержать власть. Мы пришли, а там очередной переворот. Президент новый, старый сбежал, министры меняются каждый день.

— Как же вы договорились?

— А мы не с ними договаривались. — Финн усмехнулся. — Ван Линь дал нам контакты купцов. Самых богатых, тех, кто кормит всю эту политическую братию. Мы пришли к ним и сказали: хотите дешёвый шёлк? Хотите прямой доступ к русскому золоту? Тогда помогите нам продавить решение.

— И они помогли?

— Ещё как. У них там целая сеть. Один купец связан с министром финансов, другой — с генералом, командующим гарнизоном, третий — с самим президентом. Мы им показали образцы, пообещали эксклюзивные контракты, и они забегали.

Дон Мигель добавил:

— В итоге мы встретились с временным президентом. Он, конечно, хорохорился, говорил о национальных интересах, о старых границах. Но когда мы положили на стол проект договора, где предлагали заём в пятьдесят тысяч песо под три процента годовых и торговые преференции для мексиканских купцов в Русской Гавани, он сразу подобрел.

— Пятьдесят тысяч? — переспросил я. — Это много.

— Это меньше, чем война, — парировал Финн. — И они будут платить проценты. А если не заплатят — мы потребуем компенсацию землёй. Но это потом.

Я развернул договор, который они привезли. Несколько листов, исписанных мелким почерком на испанском и русском. Границы, торговля, заём, права граждан, экстерриториальность… Всё, о чём мы мечтали.

— Они подписали?

— Подписали. Временный президент, министр финансов и ещё трое свидетелей. Печати поставили. Теперь это официальный документ.

Я посмотрел на Лукова. Тот развёл руками — мол, не ожидал.

— А что с тем генералом, который хотел войны? — спросил Рогов.