— А двигатель?

— Братья Петровы уже собирают. — Обручев кивнул в сторону отдельного помещения, пристроенного к эллингу. — Там же и котёл варят. Медь для труб пришлось выписывать из России, свою пока не научились делать такого качества.

Мы прошли в механическую мастерскую. Здесь было жарко, шумно и пахло раскалённым металлом. Братья Петровы, старший и младший, колдовали над огромной чугунной конструкцией, которая должна была стать сердцем парохода. Вокруг суетились подмастерья, подавая инструменты, подкручивая гайки, проверяя соединения.

— Господин Правитель! — старший из братьев, Иван, вытер пот со лба и подошёл. — Работа идёт, но медленно. Деталей не хватает, многое приходится переделывать.

— Что именно?

— Вот, — он ткнул пальцем в цилиндр. — Отливка вышла с раковинами. Пришлось брак выбрасывать, новую делать. А это неделя работы. И с колёсами проблема — валы гнутся под нагрузкой, нужна более качественная сталь.

— Сталь будет, — пообещал я. — Гаврила осваивает новый способ. Говорит, через месяц даст нужное качество.

— Через месяц мы уже колёса ставить должны, — вздохнул Иван. — Но если Гаврила обещает — значит, сделает.

Я обошёл мастерскую, рассматривая детали. Поршни, шатуны, коленчатые валы — всё это было грубо выточено, но чувствовалось, что мастера стараются. Для первого раза — неплохо.

— А с углём как? Наши углежоги справляются?

— Пока закупаем у американцев, — ответил Обручев. — Но разведчики нашли пласт в предгорьях, недалеко от золотых приисков. Если качество подтвердится, будем разрабатывать. Наше производство пока не может покрыть всех требований. Город потребляет всё больше и больше, а там пусть и небольшими, но регулярными партиями везут. Однако, если верить отчётам, то разведчиками был обнаружен пласт в предгорьях, недалеко от приисков. Возможно, в скором времени получится начать разработку, на что нам остаётся надеяться. По крайней мере, пока что так. — Обручев развёл руками, поджав губы.

— Хорошо. Деньги на закупку выделю. Работу не останавливать.

К концу июня строительство вошло в решающую фазу. Корпус был почти готов, оставалось поставить мачты — да, пароход решили делать с парусным вооружением, на всякий случай — и установить машину. Братья Петровы работали день и ночь, ночевали тут же, в мастерской, на грудах опилок. Обручев почти не появлялся дома, жена его жаловалась, что видит мужа только по воскресеньям в церкви.

Проблемы, однако, не заканчивались. В начале июля лопнул один из цилиндров при испытаниях. К счастью, обошлось без жертв — осколки разлетелись в стороны, но никого не задели. Пришлось отливать новый, а это ещё две недели задержки.

— Павел Олегович, — Обручев пришёл ко мне с совершенно убитым видом. — Я не знаю, что делать. Металл не держит. Наше литьё — сплошной брак. Если так пойдёт, мы до зимы не управимся.

— А если использовать привозной металл? — спросил я.

— Дорого. Очень дорого. И везти долго. Но качество гарантированное.

Я задумался. Деньги были, золото текло рекой, но тратить их на привозные материалы — значило ставить колонию в зависимость от поставок. А если англичане перекроют пути? Если начнётся война?

— Нет, — сказал я. — Будем учиться лить сами. Гаврила, говорят, уже близок к успеху. Дайте ему ещё неделю.

Гаврила не подвёл. Через неделю он принёс в мастерскую образец стали, от которой у братьев Петровых загорелись глаза. Твёрдая, упругая, без раковин и трещин — то, что нужно.

— Как? — спросил Иван, вертя в руках брусок.

— Секрет, — усмехнулся Гаврила. — Но для вас расскажу. Добавляем в шихту немного марганцевой руды. Её нашли разведчики в тех же горах. И режим плавки особый. Долго объяснять.

— Главное, что работает, — сказал я. — Теперь можете лить новые цилиндры.

К середине июля машина была собрана и установлена на место. Огромная чугунная конструкция заняла своё место в трюме, соединившись с гребными колёсами через систему валов и шестерён. Котёл, похожий на гигантский самовар, возвышался рядом, готовый принять первые тонны угля.

— Когда пробный пуск? — спросил я.

— Завтра, — ответил Обручев. — Если всё пойдёт по плану, через два дня спустим на воду.

На пробный пуск собралась почти вся колония. Люди толпились на берегу, наблюдая, как из трубы парохода повалил сначала чёрный дым, а потом — густой белый пар. Машина застучала, зашипела, колёса медленно провернулись, взбивая воду в бухте.

— Работает! — заорал Обручев, прыгая на пирсе как мальчишка. — Работает!

Пароход, ещё не названный, но уже живой, медленно двинулся вперёд, разгоняя волны. Колёса вращались всё быстрее, судно набирало ход. Люди на берегу закричали, замахали шапками, женщины заплакали от радости.

Я стоял и смотрел, как это чудо инженерной мысли рассекает воду, и думал о том, что мы сделали невозможное. На краю света, без помощи метрополии, своими руками построили то, что есть только у самых развитых стран мира.

— Как назовём? — спросил Луков, подошедший сзади.

— «Пионер», — ответил я. — Пусть будет «Пионер».

Спуск на воду назначили на двадцатое июля. С утра верфь была заполнена народом. Пришли почти все — русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны. Даже Токеах привёл своих воинов, нарядив их в парадные одежды. Елена стояла рядом со мной, держа за руку — мы уже не скрывали своих отношений, и город воспринимал это спокойно.

— Господин Правитель, — Обручев подошёл, сияющий. — Всё готово. Можно начинать.

Я кивнул и поднялся на импровизированную трибуну. Толпа затихла.

— Друзья! — сказал я громко. — Сегодня мы спускаем на воду первый пароход, построенный в Русской Гавани. Своими руками, из своих материалов, по своим чертежам. Это не просто корабль. Это символ того, что мы можем всё. Что никакие трудности нас не остановят. Что мы — сила, с которой будут считаться.

Толпа зааплодировала. Я подошёл к борту судна, где уже была привязана бутылка шампанского — последняя из тех, что привезли с собой первые поселенцы, бережно хранимая для такого случая.

— Нарекаю тебя «Пионером»! — я разбил бутылку о борт, и рабочие убрали упоры.

Пароход медленно соскользнул в воду, подняв тучу брызг. Колёса чуть провернулись, судно качнулось и замерло на воде, гордое и красивое. Люди закричали, засвистели, зааплодировали. Обручев обнимал братьев Петровых, Гаврила крестился, глядя на своё творение, Елена улыбалась и вытирала слёзы.

Пробный рейс назначили на следующий день. С утра на пароход поднялись я, Обручев, братья Петровы, Луков, Рогов и несколько самых отчаянных добровольцев. С точки зрения здравого смысла такое решение было откровенно глупым, ведь я в случае аварии лишал колонию едва ли не всех глав, но нужно было показать ключевым персонам, что мы продолжаем двигаться к развитию.

Кочегары забросили уголь, машина застучала, и «Пионер» медленно отошёл от причала.

Сначала шли на малом ходу, привыкая к управлению. Пароход слушался руля хорошо, колёса работали ровно, без рывков. Потом прибавили ходу. Скорость оказалась приличной — узлов восемь-девять, не хуже, чем у парусников при хорошем ветре.

— Можно ещё добавить? — спросил я у Ивана.

— Можно, — кивнул он. — Но не будем рисковать. Первый блин — он всегда комом. Пусть сегодня обкатается, а завтра уже погоняем на полную.

Мы прошли вдоль берега до мыса, развернулись и пошли обратно. В бухте нас встречали криками и аплодисментами. Люди высыпали на пирсы, махали руками, дети бегали по берегу, провожая пароход глазами.

Когда «Пионер» причалил, я вышел на палубу и поднял руку.

— Работает! — крикнул я. — Наш пароход работает!

Толпа взорвалась ликованием.

Первое коммерческое использование «Пионера» состоялось через три дня. В гавань зашёл американский парусник, гружённый лесом. Ветра не было, и он не мог самостоятельно подойти к причалу. Капитан уже начал ругаться, когда к его борту подошёл наш пароход.

— Эй, на паруснике! — крикнул Обручев, стоявший на носу «Пионера». — Бросай концы, возьмём на буксир!