На десятом блокпосте нас ждал Токеах. Индеец сидел на бревне у дороги, курил трубку и смотрел на восток. Увидев меня, он поднялся, и мы пошли вдоль путей.

— Хорошая дорога, — сказал он. — Быстрая. Но опасная.

— Почему?

— Она одна. Если её сломают, всё встанет. А сломать легко.

Я знал, о чём он говорит. В прошлой жизни я читал о партизанских войнах, о том, как диверсанты выводили из строя железные дороги. Снять рельс, разжечь костёр, свернуть сталь в узел — для этого не нужно много людей.

— Поэтому мы поставили блокпосты, — ответил я.

— Этого мало. — Токеах покачал головой. — Нужны патрули. Постоянные. Лучше, если на лошадях. И не только днём.

— Будут. Рогов уже готовит людей.

Он кивнул, и мы пошли дальше. К вечеру я вернулся в город, зная, что дорога готова, охрана выставлена и завтрашний праздник не будет пустым торжеством.

Десятого сентября на станции собралось всё население города. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны — все, кто строил эту дорогу, кто работал на ней, кто верил в неё. Обручев, в новом сюртуке, сшитом женой специально к этому дню, сиял, как начищенный самовар. Рядом с ним стояли братья Петровы, Гаврила, плотники, укладывавшие рельсы, и десятки других людей, чьи руки создали эту стальную артерию.

Я поднялся на платформу, где уже стоял состав — три платформы, гружённые рудой, и одна открытая повозка, украшенная ветками и цветами. Лошади, запряжённые цугом, были вычищены, гривы расчёсаны, и в их упряжи поблёскивала начищенная медь.

— Жители Русской Гавани! — начал я, и толпа затихла. — Сегодня мы открываем первый участок нашей железной дороги. От города до предгорий. Тридцать вёрст стального пути, который связал нас с золотом, рудой, лесом. Тридцать вёрст, которые мы построили сами, своими руками.

Толпа загудела, но я поднял руку, и шум стих.

— Мы строили эту дорогу два года. Два года, пока англичане готовили нам блокаду, пока они слали шпионов и диверсантов, пока они жгли наши верфи. Но мы не остановились. Мы работали. И теперь у нас есть железная дорога.

Я сделал паузу, глядя на лица людей. В глазах у многих стояли слёзы.

— Я не знаю, когда англичане вернутся. Может, завтра. Может, через месяц. Но теперь мы готовы. Потому что каждый пуд золота, каждая тонна руды, каждый ствол леса будут приходить в город в два раза быстрее. Мы сможем строить новые корабли, лить новые пушки, ковать новые ядра. Мы сможем воевать. И мы победим.

Толпа взорвалась криками. Люди махали шапками, плакали, смеялись. Я спустился с платформы и подошёл к Елене. Она стояла в первом ряду, в светлом платье, с цветами в волосах, и улыбалась. Я взял её за руку и помог подняться в украшенную повозку.

— Поехали, — сказал я.

Обручев махнул рукой, возчик щёлкнул кнутом, и состав медленно двинулся по рельсам. Колёса стучали на стыках, лошади шли шагом, и этот стук, железный, ровный, казался мне маршем победителей.

Мы ехали по дороге, и я смотрел по сторонам. Слева тянулись поля, справа — дубовые рощи. На блокпостах дежурили казаки, отдавая честь. У хуторов выходили люди, махали руками, дети бежали рядом с составом, кричали что-то, смеялись.

Елена держала меня за руку и молчала. Я знал, что она чувствует то же, что и я: эту гордость, эту радость, эту боль от того, сколько мы потеряли, чтобы дойти до этого дня.

На двадцатой версте состав остановился. Обручев соскочил на землю, подошёл к рельсам, проверил что-то, кивнул. Мы поехали дальше. На двадцать пятой версте я увидел предгорья — синие, подёрнутые дымкой, с белыми пятнами снега на вершинах. Там, за ними, лежали наши прииски, наше золото, наше будущее.

К станции в предгорьях мы подъехали к полудню. Нас встречали старатели — десятки людей, обожжённых солнцем, в запылённой одежде, с жёлтыми от промывки руками. Они стояли вдоль путей, молчали, и в глазах их я видел не зависть — надежду.

Я вышел из повозки, помог спуститься Елене, и мы пошли вдоль состава. Обручев уже раздавал указания: руду перегружать, песок — в мешки, завтра первый обратный рейс. Старатели слушали, кивали, и я видел, как их лица светлеют.

На обратном пути Елена заговорила первой.

— Ты видел их лица? — спросила она. — Когда мы приехали?

— Видел.

— Они поверили. В нас. В дорогу. В то, что мы их не бросим.

— Не бросим, — ответил я. — Мы все здесь. И мы все вместе.

Состав шёл к городу, и стук колёс казался мне уже не маршем, а сердцебиением. Живым, сильным, уверенным.

Вечером в Ратуше собрался Совет. Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, только что вернувшийся из Китая, дон Мигель, Виссенто. Я разложил на столе карту, испещрённую линиями, и начал говорить.

— Дорога работает. Золото и руда идут в город в два раза быстрее. Цены на металл упали, кузницы и верфи работают без остановки. Но этого мало.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— У нас есть письмо от Ван Линя. Китайские купцы согласны на прямые поставки. Чай, шёлк, фарфор, рис. Всё, что нужно для жизни и торговли. Англичане потеряли посредническую монополию. Их блокада, если они её начнут, не будет полной.

Ван Линь поклонился.

— Господин Правитель, я привёз не только письма. Я привёз договоры. Три купеческих дома в Кантоне готовы торговать с нами напрямую. Их суда уже вышли в море. Через месяц они будут здесь.

— Сколько? — спросил Луков.

— Три судна. Два с чаем, одно с шёлком. И ещё два — с рисом и фарфором. Если всё пойдёт хорошо, к весне будет регулярная линия.

Я посмотрел на карту. Тихий океан, наши берега, пути английских эскадр. Если китайские суда пойдут к нам напрямую, англичане не смогут их перехватить. У них нет сил держать весь океан под контролем.

— Это меняет всё, — сказал я. — Если у нас есть прямой выход на Китай, блокада не страшна. Мы сможем торговать, получать припасы, строить корабли.

— А если англичане всё же нападут? — спросил Рогов.

— Тогда мы их встретим. У нас есть пушки, есть люди, есть железная дорога, которая доставит к берегу всё, что нужно для обороны.

Совет затянулся до полуночи. Мы обсуждали поставки, планы укреплений, строительство новых кораблей. К утру всё было решено. Дорога будет расширяться — следующий участок, до Новороссийска, Обручев обещал проложить к весне. Паровоз — достроить к октябрю. Верфь — восстановить к ноябрю.

Я вышел из Ратуши, когда солнце уже поднималось над океаном. В порту стояли корабли, на рейде покачивались китайские джонки, на причалах грузчики таскали тюки. Город жил.

У ворот меня догнал Ван Линь. Старый китаец выглядел усталым, но глаза его блестели.

— Господин Правитель, — сказал он. — Я хотел сказать вам. В Китае сейчас неспокойно. Англичане пытаются продавить свои условия, но у них не хватает сил. Война, которая была двадцать лет назад, ещё не забыта. Они не рискнут.

— Вы уверены?

— Уверен. Но даже если рискнут… — он усмехнулся, — … мы найдём, кому продавать.

Я кивнул, и мы попрощались.

Вернувшись домой, я застал Елену на веранде. Она пила чай, смотрела на море. Я сел рядом, взял её за руку.

— Устал? — спросила она.

— Устал. Но это хорошая усталость.

— Ты доволен?

Я посмотрел на город, на порт, на рельсы, уходящие на восток. Наши люди работали на верфи, на причалах, на станции. Стучали молоты, звенели цепи, кричали чайки. Жизнь шла своим чередом.

— Доволен, — ответил я. — Мы сделали то, что обещали. Дорога работает. Город стоит. Англичане пока не рискнули напасть.

— А если рискнут?

— Тогда встретим.

Она улыбнулась, прижалась ко мне, и мы долго сидели молча, глядя на море, на корабли, на уходящие за горизонт рельсы.

В конце сентября первый паровоз, названный «Прогресс», был готов к испытаниям. Обручев пришёл ко мне рано утром, возбуждённый, с красными от бессонницы глазами.

— Всё готово, — сказал он. — Можно пробовать.

Мы пошли на станцию. Паровоз стоял на запасном пути, чёрный, маслянистый, с медной трубой, поблёскивающей на солнце. Братья Петровы возились с котлом, проверяя клапаны, подтягивая гайки. Гаврила, в новом фартуке, стоял у топки, и лицо его было торжественным.