— А что может пойти не так?

— Много чего, — честно ответил он. — Но я сделаю всё, что в моих силах. И вы не думайте о плохом. Женщина она здоровая, крепкая. Роды будут тяжёлые, но всё обойдётся.

Я кивнул, но тревога не уходила. Она поселилась где-то глубоко, под рёбрами, и жила там, напоминая о себе каждый раз, когда Елена, вернувшись из школы, опускалась на стул и бледнела, или когда, встав утром, долго не могла разогнуть спину.

Токеах пришёл через неделю после того, как новость разнеслась по городу. Индеец молча сел в кресло, долго смотрел на огонь в камине, потом вынул из-за пазухи свёрток из оленьей кожи.

— Это для твоего сына, — сказал он, разворачивая его.

На коже лежало ожерелье. Я взял его в руки, рассматривая. Медвежьи когти, отполированные до блеска, перемежались с кусочками бирюзы и странными резными фигурками из дерева. В центре висела небольшая костяная пластинка с вырезанным на ней медведем.

— Когти медведя, — сказал Токеах. — Мой дед убил этого зверя, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Он говорил, что сила медведя переходит к тому, кто носит их. Я носил. Теперь будет носить твой сын.

— Токеах, это слишком ценная вещь…

— Не говори глупостей, — оборвал он. — Твой сын — сын моего брата. Мои воины будут защищать его, как защищали бы моего. А это — от духов.

Он встал, собираясь уходить, но у двери остановился.

— Я видел сон, — сказал он, не оборачиваясь. — Твой сын будет сильным. Он объединит наши народы так, как не смогли мы.

— Ты веришь в сны?

— Мои предки верили. И я верю.

Он вышел, а я остался сидеть, держа в руках ожерелье. Медвежьи когти были тяжёлыми, холодными, но когда я сжал их в ладони, они быстро нагрелись.

Ноябрь выдался дождливым. Небо затягивало серыми тучами, и дождь лил почти без перерыва, превращая улицы в грязные потоки, а мостовые — в скользкие ловушки. Елена почти не выходила из дома, и я был этому рад. Марков настаивал на покое, и она, наконец, послушалась.

Я старался проводить с ней как можно больше времени. Мы сидели в гостиной, она шила распашонки, я читал вслух — книги, которые привозили купцы из Европы, старые журналы, иногда просто свои записи о делах колонии. Она слушала, иногда задавала вопросы, иногда засыпала прямо с иголкой в руке, и я укрывал её пледом, осторожно вынимая шитьё.

В такие минуты я думал о том, как странно устроена жизнь. В той, прошлой жизни, у меня не было семьи. Я не искал её, не стремился к ней, считал, что это лишнее, что можно обойтись. А теперь сидел в деревянном доме на краю света, в тысячах вёрст от всего, что знал, и боялся одного — потерять то, что нашёл.

В начале декабря случилось то, чего я опасался больше всего. Елена проснулась ночью от боли, и когда я зажёг свечу, увидел кровь на простынях. Марков прибежал через пять минут, хотя жил на другом конце города. Он вошёл, спокойный, сосредоточенный, и я понял, что он готовился к этому.

— Выйдите, Павел Олегович, — сказал он, разворачивая свои инструменты.

— Я останусь.

— Выйдите, — повторил он твёрже. — Здесь не место мужчинам. Я позову, когда будет нужно.

Я вышел в коридор и сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Из комнаты доносились приглушённые голоса, потом крик Елены — короткий, сдавленный. Я вцепился пальцами в колени и замер.

Время потеряло смысл. Я сидел в темноте, слушал, как стучит сердце, и считал удары. Сто, двести, триста. Крик повторился, потом ещё. Голос Маркова, спокойный, размеренный, потом снова крик.

Луков прибежал, когда я уже потерял счёт. Он опустился рядом, молча положил руку на плечо. Я не обернулся, не сказал ничего. Мы сидели так, два старых солдата, в темноте, слушая, как борется за жизнь новая душа.

Под утро крики стихли. Тишина стала такой густой, что я слышал, как потрескивает лучина в подсвечнике, оставленном кем-то в коридоре. Потом дверь открылась, и на пороге показался Марков. Лицо его было бледным, рубаха пропитана потом, но он улыбался.

— Сын, — сказал он. — Здоровый. Крикливый. Идите, примите.

Я встал, и ноги подкосились. Луков подхватил меня под локоть, и мы вошли в комнату. Елена лежала на кровати, бледная, измученная, но глаза её светились. На груди у неё, завёрнутый в льняную рубаху, подаренную Луковым, лежал маленький, сморщенный комочек. Он не кричал, только сопел, открывая и закрывая беззубый рот.

Я подошёл, опустился на колени у кровати. Елена протянула мне сына, и я взял его, чувствуя, как дрожат руки. Он был лёгким, невероятно лёгким, и тёплым. Маленькие пальцы сжались в кулачки, глаза, мутные, ещё не видящие, смотрели куда-то в потолок.

— Здравствуй, — сказал я. — Здравствуй, сын.

В комнату вошли Луков, Токеах, отец Пётр, Ван Линь, Виссенто. Они стояли у порога, молчали, и я видел в их глазах то, что не видел никогда, — надежду. Не на завтрашний день, не на урожай, не на мир с англичанами. Надежду на то, что всё, что мы строили, не исчезнет. Что у этого города есть будущее. Что у нас у всех есть будущее.

Крещение назначили на восьмой день. Отец Пётр хотел провести обряд в соборе, но Елена попросила дома — она ещё не оправилась, и выходить на холодный ноябрьский ветер было опасно. Священник согласился, хотя я видел, что ему хотелось торжественности.

В назначенный день в нашем доме собралось полгорода. Луков, Рогов, Обручев, Марков, Токеах, Ван Линь, дон Мигель, Виссенто — все, кто строил эту колонию, кто проливал за неё кровь, кто верил в неё. Елена, ещё бледная, но уже улыбающаяся, сидела в кресле с сыном на руках.

Отец Пётр облачился в ризу, зажёг свечи, и комната наполнилась тем особым светом, какой бывает только в церкви. Я стоял рядом с женой, смотрел на сына и думал о том, что в этой маленькой, сморщенной душе сейчас решается больше, чем в любых договорах и соглашениях.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, — голос отца Петра был торжественным, и каждое слово падало в тишину, как капля в стоячую воду.

Он трижды погрузил младенца в купель — в нашем доме пришлось приспособить для этого большую медную чашу, и Елена волновалась, не простудится ли сын. Но священник был неумолим. Мальчик, вынырнув из воды, закричал громко, отчаянно, и все в комнате заулыбались.

— Нарекается раб Божий Александр, — провозгласил отец Пётр.

Я выбрал это имя давно. Александр — в честь императора, который поверил в нас, когда никто не верил. Который прислал флот, когда мы стояли на краю гибели. Который дал нам шанс, а мы не упустили его. Но не только. Александр — имя, которое носили цари, полководцы, святые. Имя, которое означает «защитник». Я хотел, чтобы мой сын стал защитником всего, что мы построили.

После крещения Токеах вышел вперёд. Индеец был в своём лучшем одеянии — рубаха из оленьей кожи, расшитая бисером, на голове повязка с орлиными перьями. Он достал из-за пазухи то самое ожерелье, что показывал мне, и подошёл к Елене.

— Для твоего сына, — сказал он, надевая его на шею младенцу. Ожерелье было велико, и оно легло поверх пелёнок, закрывая почти всю грудь. — Пусть медведь даст ему силу. Пусть орёл — зоркость. Пусть волк — ум. А пусть… — он запнулся, подбирая слова, — пусть все народы этой земли будут ему братьями.

Он отступил, и я заметил, как дрогнули его плечи. Токеах, который никогда не показывал слабости, стоял сейчас перед нами, и глаза его блестели.

— Спасибо, брат, — сказал я.

Он кивнул и отошёл к окну, где уже стояли Луков и Рогов. Штабс-капитан, глядя на Токеаха, усмехнулся.

— А говорили, что индейцы детей не крестят. Ан нет, гляди-ка, и крестят, и ожерелья дарят.

— Это не ожерелье, — ответил Токеах. — Это душа.

Луков замолчал, и я видел, как он впервые за долгое время смотрит на индейца не как на союзника, а как на равного.

Пир, который устроили после крещения, не был похож на те, что мы праздновали раньше. Не было громких тостов, разгульных песен, плясок до утра. Люди сидели за столами, тихо говорили, улыбались. Елена, утомлённая, ушла в спальню, унося с собой сына, и я остался с гостями.