Подлюку? Это она о собственном сыне так?

Невероятно…

Никогда не слышала, чтобы она говорила о нем в таком тоне. Всегда Антоша да Антонушка — бесившее меня, кстати, — с обожанием и придыханием, а тут подлюк.

А эта фраза «что от Тоськи надо?» откуда взялась? Откуда уверенность, что ему что-то надо? И почему именно от Тоськи?

Одни вопросы…

Но ведь и сама я думаю так же. Тоже не верю в высокопарные речи бывшего мужа об осознании и желании вернуть семью. Воронцов утверждает, что скучал, при этом ни разу даже не позвонил и не написал. И, оказывается, не только нам, но и своей матери. Той, кто вырастила его. Одна!

— Это риторический вопрос, Поля. Понятное дело, что ты не знаешь.

— Но… почему вы думаете?.. — я не договариваю, она и так понимает все.

— А что еще мне думать? — горько отвечает Анна Степановна. — После того, как он втихаря продал нашу квартиру? Я переоформила ее на него еще до вашей свадьбы. Я тогда замуж собиралась за одного человека, ну и перестраховалась — мало ли… А прошлой осенью приезжаю с дачи, корячусь с вещами, а в квартире уже живут другие люди.

— Как?.. — не верю я.

— Вот так бывает, Полиночка. Плохо я, видимо, Антошу воспитала, что он так и с вами поступил, и со мной. Вот и не верю я после этого в его добрые помыслы. Раз он появился, ему что-то нужно. Мне на глаза теперь боится показаться, стервец. Да и взять с меня нечего. Решил за вас взяться?

Свекровь буквально пышет гневом, очень близко к сердцу принимая свой рассказ и подлость сына. Я спрашиваю ее, чтобы отвлечь:

— А тот человек? За которого замуж собирались.

— Не дожил он до свадьбы, — сникнув, поджимает губы свекровь. — В аварию попал.

После этих слов в кухне повисает тишина — отвлекла, блин…

Я понимаю, что нужно что-то сказать, как-то утешить ее после этого трагичного рассказа. Но не могу подобрать слов. Лишь смотрю сочувственно.

— Да все нормально, Полина. Не надо меня жалеть. Переживем и это. Главное, что вы у меня есть.

Я улыбаюсь ей, и в этот момент в дверь звонят.

Переглянувшись, мы обе поднимаемся. Я иду к двери, вижу, что и Таюша вышла из комнаты — ей тоже любопытно.

В груди сразу начинает колотиться убыстренно и руки противно потеют.

И, наверное, впервые в жизни — взрослой — я не открываю сразу дверь, а смотрю в глазок. Но там никого и ничего не видно, и тогда спрашиваю строго:

— Кто?

— Здравствуйте. Доставка, — раздается из-за двери бодрый молодой голос.

— Доставка чего? — уточняю, одновременно распахивая дверь.

— Цветы и игрушка, — парень в форме радостно сует мне в руки букет и плюшевого медведя.

Мне не нужно спрашивать, чтобы понять, от кого эти подношения. Кандидат на подобный прогиб всего один.

Задобрить нас решил?

По советской классике — дитям мороженое, бабе цветы?

Я отдергиваю руки, не беря у него ни букет, ни игрушку.

Он смотрит с удивлением, так и зависнув с вытянутыми руками.

— Нам это не нужно. Вы ошиблись.

— Не ошибся. Адрес верный, я проверил, — упрямо говорит он.

— Все равно не нужно.

— А куда я это дену? За все заплачено.

— Своей семье заберите.

— Нет у меня семьи! — парень возмущен и вновь пытается всучить мне эти подарки дьявола.

— Мама, дай мне, — раздается сзади голос дочери, и я оборачиваюсь.

Тая, очень серьезная и хмурая, с горящими щеками, подходит ближе и забирает у доставщика медведя.

— Спасибо, — произносит бесцветно, возвращаясь к себе.

— Спасибо.

Мне ничего не остается, как забрать у него букет. Расписываюсь в получении и закрываю за ним дверь.

Войдя в кухню, протягиваю цветы — красивые, кстати, необычные — свекрови.

— Это же не мне.

— Вы их заслужили. Вы мать. Он просто не знал, что вы тут, а то бы прислал. Я уверена.

Конечно, я не уверена ни в чем, но понимаю, что так правильно. Единственно правильно.

Я просто бывшая жена, никто, а она — его мать. И именно ей он должен дарить цветы.

А мне ничего дарить не надо.

Не оценю и не приму.

Кладу букет рядом с ней на край стола.

— Спасибо, Полиночка. Но мне таких подачек не надо.

— Это не подачка, я… — заливаюсь густо краской.

— Да я не про тебя! Про дурака своего.

— Мм… — понимаю мычу в ответ.

— В записке-то что? — кивает на белый квадратик, торчащий из цветов.

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Открывать не буду.

— Может, я посмотрю?

— Если хотите, — снова пожимаю плечами — равнодушно.

Мне действительно все равно. Я не хочу знать, что там. Но мне и не жалко, если узнает она.

Анна Степановна берет в руки открытку, осторожно, двумя пальцами, будто опасается, что бумага пропитана ядом, и, отставив подальше от глаз — зрение уже не то, — читает послание.

Не вслух.

Закрыв, рвет на мелкие части и, подойдя к раковине, бросает в мусорное ведро в шкафу под ней.

И с каменным лицом щелкает кнопкой включения чайника.

— Налить тебе свежего чая, Полин? Этот уже остыл.

Я киваю, и она забирает обе наши кружки, выливает остатки чая в раковину.

Содержанием записки не делится, и меня это устраивает. Я же не хотела знать? Вот и не узнаю.

Утром у Таськи обнаруживается расстройство желудка — не удивительно после такого количества пирожков… Я даю ей таблетки и оставляю заботам бабушки, а на работу уезжаю одна.

Выйдя из подъезда, бодрым шагом топаю к машине, когда мое периферийное зрение цепляется за нечто инородное на вечнозеленом — кроме зимы — газончике под окнами. Остановившись, оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что это, и застываю — на короткой, аккуратно подстриженной траве распластался вчерашний Тасин медведь.

Не приняла дочь подарка.

Как и я.

«Что же было в той записке?» эта мысль атакует меня все чаще, и я жалею, что пошла на поводу у резкости в ущерб мудрости.

Я говорю себе, что мне неинтересно, что там написал этот предатель, но мантра не работает.

Я не хочу знать, если там какая-то ерунда про «Прости-пусти», пусть засунет ее себе в… самые труднодоступные места.

Но, если что-то другое… Знать бы не помешало.

Я утешаю себя тем, что свекровь сказала бы мне, будь в открытке что-то заслуживающее внимания. Хоть мы так не договаривались, но она — женщина разумная и поняла бы все без договоренностей.

Кстати, о свекрови.

Запустив очередной отчет, набираю номер Анны Степановны, чтобы спросить, как себя чувствует Тася.

— Уже намного лучше, не беспокойся. Сидит над уроками, что-то рисует. Собирается вечером на тренировку.

— Про тренировку подумаю. Может, стоит пропустить сегодня…

— Это сами решайте. Мне лучше скажи, что приготовить на ужин. Ты не возражаешь против борща?

— Борща? Нет, конечно, не возражаю. Совсем наоборот. Очень-очень давно его не ела.

— Отлично. Для Тоськи тоже супчик сейчас полезнее.

— Да, не давайте ей больше пирожки, — напоминаю я запоздало.

— Да уж сообразила я, — фыркает Воронцова.

Мать Антона всегда была прямолинейной.

— Тогда до вечера, — прощаюсь я и собираюсь вернуться к работе, но телефон звонит.

Опускаю взгляд — муж… В смысле, бывший муж.

Поколебавшись пару секунд, на звонок все же решаю ответить. Бегать от него — не выход, хоть и говорить с ним мне не о чем.

Из кабинета не выхожу, так как коллега отсутствует.

— Чего тебе, Воронцов? — спрашиваю вместо приветствия.

— Хочу увидеться с тобой. С тобой и Тасей, — сходу напирает он.

Тоже ни «здрасьте», ни… «привет».

— Антон, я еще в прошлый раз тебе сказала, что ничего не выйдет. Не звони мне, — я напускаю металла в голос, чтобы звучать убедительнее, но ему по барабану мой металл.

— Я имею право видеть свою дочь, — продолжает настаивать Антон, но как-то мягко, без обычных категоричных ноток в голосе во всем правого человека.

Удивительно.