Удивленно поднимаю его к лицу, снимаю блокировку и застываю, уставившись в экран — на нем сообщение от бывшего мужа.

Теперь его чат без фотографии — я убрала ее сразу же после его звонка.

Никаких больше поцелуев с ним, даже на фото.

Провожу пальцем по экрану — сообщение открывается, но все остальное во мне сжимается от неконтролируемого страха.

«Знаю, что тебе нужно время подумать, не тороплю. Но я хочу увидеть дочь».

И снова эти мысли по кругу.

Но теперь к ним примешиваются другие — о Таюше. О ее реакции, ее чувствах, ее ожиданиях… Ведь он же может снова ее обмануть — появиться и… растаять в тумане. Это если он не задумал какой-то другой подлости…

Беспокойство за дочь достигает какие-то космических объемов.

Как отнесется моя малышка к возращению ее блудного папочки? Обрадуется, что он, наконец-то, вспомнил о ней, или, как я, лишь заново испытает боль его подлого предательства?

Я хорошо помню — словно это было только вчера, — как она страдала, как горько плакала, когда ее любимый папа уселся перед ней на корточки, и заглядывая в большие, полные доверия и обожания глаза, сказал, что больше не может с ней жить. Не сможет часто приезжать.

— Я остаюсь твоим папой, моя любимка, но сейчас мне нужно уехать. Я не знаю, когда приеду в следующий раз. Но мы с тобой будем созваниваться по видеосвязи. Как и раньше, когда я уезжал в командировки. Ты же будешь мне звонить?

— Буду. А когда ты приедешь?

— Я не знаю, любимая. Как только смогу.

— А это скоро?

— Я буду стараться приехать как можно быстрее. Очень-очень стараться.

— А на мой день рождения приедешь? Мне уже будет семь!

— Обязательно, — горячо пообещал Антон и подставил ей ладонь «дай пять».

Таюшка ударила по ней со слезами на глазах. Но это были слезы надежды.

Которые рухнули…

И когда она рыдала, не желая выходить из комнаты на свой седьмой день рождения, потому что папа не приехал, это были уже совсем другие слезы. Обиды, разочарования, непонимания.

— Папа обещал! Он не может меня обмануть! Он никогда, никогда меня не обманывал! — кричала она и била кулаками по мокрой от слез подушке.

А я поглаживала ее по плечу, по завитым модно и красиво уложенным волосам — прическу она тоже делала ради папы. Хотела, чтобы он заметил и был восхищен.

Я сомневалась, что Антон приедет, потому что он не отвечал на мои сообщения, и все же не смогла лишить ребенка надежды. Пусть и ложной.

Потом, конечно, я думала, что зря не сказала ей сразу, чтобы она не ждала его напрасно. Но как можно своими руками разрушить ее надежду? Ее ожидание. Она жила этим днем. Она буквально зачеркивала дни на календаре со «Сказочным патрулем», я просто не нашла в себе сил растоптать ее веру в чудо.

А потом давилась горючими слезами, глядя на то, как моя девочка страдает от очередного обмана ее отца.

И я точно не позволю ему проделать такое еще раз.

Но и скрыть от нее его приезд и желание увидеться не могу тоже. Он все-таки ее отец. И если мне плевать на его право видеться с дочерью, то на ее право, спустя почти год, увидеть отца, я покуситься не могу.

Будет хуже, если она узнает об этом не от меня. Может обозлиться и не простить, что я скрыла от нее это.

В общем, я должна рассказать ей. У меня нет иного выхода.

Но утром поговорить с дочерью не удается — выпив-таки ночью снотворное, я просыпаю и времени на разговоры просто нет. И я ищу подходящее время вечером после ужина — нужно же узнать у Таси, как вообще, она отнесется к идее встретиться с отцом. Мы давно не говорили о нем. Не потому, что я избегаю упоминаний, а потому что она сама никогда не заговаривает, и я лишний раз не бережу ее рану.

— Таюш, — зову дочь, пробегающую мимо моей комнаты на кухню. — Подойди ко мне, солнышко.

— Сейчас, мам, я только «барни» возьму.

— Но «барни» же нельзя есть в своей комнате, он же крошится. Ты помнишь?

Дочь театрально вздыхает.

— Жааааль… Забыла. Ну ладно, — подходит и залезает ко мне на колени. — Что ты хотела, мамочка?

— Я хотела у тебя спросить — ты скучаешь по папе?

Она резко поворачивается и заглядывает мне в лицо.

— По папе? Он, что, звонил?

— Почему ты решила? — улыбаюсь я дерганно, не ожидая, что она так сразу сообразит.

Я не готова к такому повороту диалога. Обманывать ее не хочу, я так решила, но и выспросить окольными путями тоже, похоже, не получится. Придется признаваться.

— Ну, ты обычно не спрашиваешь о нем. Я уже и не помню, когда в последний раз мы говорили о папе.

— Но он же все еще твой папа, он у тебя есть. И мне интересно, думаешь ли ты о нем.

— Думаю иногда, — пожимает плечами дочь, но на меня в этот момент не смотрит.

Старательно отводит взгляд, а ручки сжимает в кулачки — я знаю, так она прячет эмоции. Обманывает меня…

Но я и без этих сигналов ее тела не сомневаюсь — Таисия слишком любит отца, чтобы так быстро его забыть.

Я знаю, что ей его не хватает, слышу, как иногда она плачет ночами. Но когда прихожу к ней, дочь делает вид, что все хорошо. Что мне показалось. Значит, это не дурной сон и не что-то болит — это бы она скрывать от меня не стала. Незачем. А вот слезы по отцу могла. Она давно поняла, что это больная тема. Моя маленькая, но такая взрослая девочка…

— А если бы папа, — осторожно подвожу я к главному, — ну… позвонил или приехал навестить тебя, ты бы хотела увидеться с ним?

— Нет! — резко отвечает, спрыгивая с колен.

Разворачивается, смотрит глазами, в которых столько злости, столько… ненависти?..

— Нет! — повторяет. — Нет! Нет! Не хочу его видеть, не хочу с ним разговаривать. И не буду. Пусть даже не появляется.

— Тая, — я поднимаюсь, шагаю к ней, но она отпрыгивает, будто я — угроза. — Таюша, я…

— Нет! Я не хочу. Не хочу! — и она, заревев, убегает от меня в свою комнату.

Опешив от такой реакции, застываю на месте на какие-то доли секунды, а потом срываюсь за ней. Пытаюсь догнать, остановить, обнять и защитить, но дочь захлопывает дверь у меня перед носом, и я не успеваю ничего даже сказать.

— Тая… — пытаюсь позвать, но осекаюсь — она сейчас все равно меня не услышит.

И не откроет. Поговорю с ней, когда моя девочка остынет и будет готова к диалогу. Сама. Принуждать ее к разговору, уговаривать бесполезно — только замкнется в себе или, что хуже, сменит проекцию своей неприязни с отца на меня.

Мне это надо? Однозначно нет.

Поэтому не пытаюсь достучаться до нее сейчас и просто замираю под дверью, прислушиваясь.

Стою несколько минут, но из-за двери тишина, рыданий не слышно.

Это обнадеживает. Но…

Но что с ней такое? Почему Таська так категорично настроена против отца? Откуда эта ненависть? И почему именно сейчас?

Я впервые слышу, чтобы она говорила о нем в таком тоне. Что-то случилось? Может, я чего-то не знаю?

Может, он связывался с ней без моего ведома и что-то наговорил?..

От ужаса я даже перестаю дышать и понимаю это лишь когда начинаю задыхаться. Хватая ртом воздух, убегаю на кухню и там только прокашливаюсь.

«Нет», успокаиваю сама себя. «Это бред. Пустые страхи. Антон не мог».

Не в смысле не мог по моральным принципам (ха-ха) или по закону — это все он очень даже мог, — но нельзя связаться с человеком, контактов которого не имеешь.

А у Воронцова их нет.

Будь Таюша до сих пор в садике, он мог бы прийти туда, а в какой она учится школе он не в курсе. Трудно быть в курсе, если за год ни разу не поинтересоваться дочерью и ее делами. И номера ее телефона, купленного перед школой, я тоже ему не сообщала.

Так что с этой стороны подвохов от него ждать не стоит.

Тогда в чем дело?

Кто-то что-то сказал ей? Она что-то услышала от меня или кого-то другого?

Когда Воронцов бросил нас, когда мы официально развелись, я все ей рассказала.