— Я слышал голоса. Попытался встать, но сил не было — приложили меня конкретно. Голова ужасно болела, а в месте удара пекло, будто к нему утюг приложили, и было мокро. Я понял, что рана там нефиговая, если все еще кровит. И в глазах было мутно. И во рту пересохло, очень хотелось пить, но на мою просьбу мне грубо отказали. И вообще не подошли ни разу, пока я не рухнул со стула, видимо, отключившись. Потом появился Слуков, вошел походкой хозяина и с важностью на морде, достойной главаря мафии, — Воронцов усмехается.

Анна Степановна охает, как будто все это происходит прямо сейчас. Наверное, такого эффекта ее сын и добивался. Актеришка жалкий!

— Он сказал, что приравнивает мои действия по разрыву отношений с ним к измене, и приговорил к смерти. В обмен на жизнь предложил переписать на него мою фирму, — тон бывшего изменился, он перестает быть драматично-трагичным, став деловым — Антон чисто излагает факты. — Предложение я отверг, тогда он велел всем своим выйти, а мне с садистской улыбочкой сказал, что не будет даже мараться, убивая меня, а просто подождет, когда я сдохну от кровопотери. Кровь уже стекала по лицу вдоль уха, поэтому угроза не выглядела блефом. Он ушел, и я не знаю сколько прошло времени, сколько я пробыл в той дыре один. Ужасно воняло ржавым железом и машинным маслом, от этого — или от потери крови — кружилась голова и я периодически терял сознание.

Он замолкает, словно собирается с силами. Или с мыслями. Сидит, уставившись в пол, и выглядит потерянным и обреченным. Анна Степановна берет его за руку. Он, не глядя на нее, продолжает тихо:

— Когда Слуков вернулся, я был готов подписать что угодно. Я уже почти не соображал, с трудом его видел, цепляясь за остатки сознания. Я понимал, что реально умру, если немедленно не попаду в больницу, и я нацарапал свою подпись на всех бумагах, что Матей мне подсунул. Как оказалось, там были документы не только по фирме, но и по продаже ему отцовской квартиры — видимо, он решил отобрать у меня всё. Но я не знал про квартиру, я узнал только здесь, от тебя, Полин.

Он вновь делает паузу и поднимает глаза на свою мать. Я тоже перевожу взгляд на нее, и во мне тут же поднимается желание ее обнять — на свекрови просто нет лица. За перенесенные страдания она уже простила сыну все те, что перенесла по его вине сама…

Она простила, но не я. Хоть его история звучит очень киношно, сюрреалистично, я не думаю, что Воронцов врет — не такой он хороший актер. Да и выдумщик так себе, даже сказку для Таськи нормальную никогда не мог сочинить.

Я верю ему, верю, что это правда, но тот факт, что его предательство вышло ему боком, не отменяет для меня того, что со своей семьей он обошелся ужасно. Со мной, со своей матерью, с Тасей…

И продолжает обходиться.

Он знал, насколько опасно быть владелицей этой фирмы, которую Слуков так хочет заполучить, и все равно отдал ее мне. А теперь отказывается ее у меня забирать. Это… низко и подло! Так может поступать только настоящий трус и эгоист.

— Мама, прости, я не знал, что они тебя выселили, — повернувшись к ней, он хватает ее руки.

Я отворачиваюсь — не могу на это смотреть.

— Но почему ты не звонил? — спрашивает Анна Степановна с надрывом и слезами в голосе.

— Когда я вышел из больницы после черепно-мозговой, они отправили меня туда еще раз. Били и пинали ногами за то, что узнали — я не был владельцем «Пивберри» и не имел права переписывать ее на Слукова. Не убили чудом — им помешали, кто-то неожиданно появился в подворотне, где они меня поймали. Я был весь переломан и провалялся на койке еще дольше, чем в первый раз.

— Странно, что в третий раз не добили, — не удержавшись, хмыкаю я, за что удостаиваюсь укоризненного взгляда свекрови.

Мне становится стыдно. Но не за свои слова, а за то, что сказала их при ней. Не должна была. Но извиняться не буду.

Воронцов смотрит на меня.

— Может, и хотели, но меня вывез тот самый решала. Я связался с ним, когда мне стало лучше. Понял, что живым они меня не выпустят, и обратился за помощью. Потом я затаился на какое-то время, обзавелся охраной. А потом набрался смелости и пришел к тебе.

— Не смелости ты набрался, Воронцов, а наглости, — возражаю я, качая головой.

— Мне жаль, что я подверг вас опасности, но теперь ты знаешь, что иначе я бы не выжил.

— А твой сын? — переводит внимание на себя Анна Степановна.

— Он мне не сын, — резко суровеет выражение лица и голос Воронцова.

Он даже руку свою из ладони матери выдергивает.

— Но он похож на тебя как будто это ты! — возражает свекровь. — Мое сердце не обманывает…

— Да, Антон, — поддакиваю ей я, — почему ты так уверен, что ты не его отец? Ты делал тест?

— Нет, не делал, — отрезает он жестко. — Просто знаю, что он не мой. Не может быть моим.

— Не может или ты не хочешь, чтобы был? — догадываюсь я.

— Не может!

Я долго смотрю на него, он на меня. Не моргая, с вызовом — он твердо уверен в своей правоте. Он убедил себя в том, что мальчик — не его. Я снова качаю головой, не веря, что можно быть таким…

— Дурак ты, Воронцов. И подонок. От дочери отказался, теперь от сына открещиваешься.

Хоть я тоже не знаю ничего наверняка, но он ведь даже не хочет знать! Как так можно⁈

— Я ни от кого не отказался. Я просто спасаю свой бизнес!

— Твой бизнес тебе дороже твоих детей и твоей матери? — спрашиваю горько.

Но нет, не спрашиваю. Мне не нужен ответ. Я его знаю.

Поэтому говорю холодно:

— Спасибо за рассказ, я ценю твою откровенность, но тебе пора.

— Я же сказал, что останусь здесь. Я…

— Нет, Антон, — категорично обрываю его. — С нами жить ты не будешь.

— Полина, я же все тебе рассказал. Неужели ты все еще не понимаешь, как вам опасно оставаться одним⁈ — повышает он голос.

— Не ори, — осаживаю его. — Ты говоришь, что хочешь защитить нас, но кто защитит нас от тебя самого? Я лучше найму охрану, чем позволю тебе остаться тут. А ты ее оплатишь. Звони своему решале.

Чуть помедлив и посверлив меня взглядом, Воронцов все же достает телефон и звонит. Говорит он недолго, я смотрю на него и вижу, как его лицо искажается удивлением.

— Ты недалеко? — переспрашивает он в трубку.

Недалеко? Откуда? Антон ведь даже не назвал «решале» наш адрес.

Но этот вопрос я задать ему не успеваю — в этот момент в дверь звонят.

— Это твой решала? — спрашиваю негромко, тыча на дверь.

— Нет! — хмурится бывший. — Не может быть, чтобы так быстро. Он не смог бы так быстро подняться даже если бы, отвечая на мой звонок, он уже был внизу, у подъезда. У нас не первый этаж.

— Тогда кто?

— Откуда я знаю? Это твоя квартира, — отбивается от меня Антон и идет открывать дверь.

Следуя за ним с колотящимся от неожиданности сердцем, останавливаюсь на шаг позади — испытывая неясное беспокойство, не хочу соваться вперед. Голова слегка кружится от попыток угадать, кто там. Худшие варианты, что это могут быть люди Слукова или он сам — рассказ Воронцова еще свеж в памяти, — заставляют оглянуться на комнату Таси и заволноваться еще сильнее, увидев, что дверь ее открыта и дочь выглядывает в коридор, привлеченная звонком. Свекровь, видимо, почувствовавшая то же самое, тут же кидается к ней и заходит вместе с внучкой внутрь.

— Это кто-то к маме пришел. Идем, почитаешь мне.

Воронцов открывает дверь, после моего прихода оставшуюся незапертой, и в первую секунду я испытываю облегчение, которое быстро сменяется удивлением — на пороге стоит Константин. Высокий, уверенный, как всегда, невозмутимый, но выглядит незнакомо без привычного костюма. Сейчас он в джинсах и чёрной кожаной куртке, которая придает ему слегка бандитский вид.

Или это у меня воображение разыгралось на почве недавно услышанной истории?

— Костя? Ты… — отмираю я. — Что ты…

Он не дает мне договорить:

— Ты не отвечаешь на звонки. Я не знал, все ли у тебя хорошо и волновался. Уехал, но потом вернулся — хотел убедиться, что все в порядке. Ты в порядке?