Он так негодовал, что я даже нарушила обещание, данное и себе, и Косте не спорить с ним, изложив, что думаю о его «благородном» поступке:

— Ты отдал не за дочь, а просто тебе на какой-то миг захотелось стать хорошим и все исправить. Может, ты действительно надеялся, что один этот жест может искупить все другое, что ты сделал, перечеркнуть. Но нет. этого мало, Антон. И твое поведение сейчас это только доказывает. Ты не изменился, ты не понял, как подло поступил с Тасей и со мной, и ты надеялся этой фирмой купить наше расположение. У тебя не получилось, и ты злишься.

— Я поехал к Слукову без колебаний! — возражал он.

— Может быть. Но ты и должен был сделать это без колебаний. Как бы ты жил потом, если бы все закончилось плохо. Как, Антон?..

Он не ответил, отведя глаза. Но для меня и такого ответа было достаточно — очень красноречиво.

— Вот, — я достала из сумки кулон, который он привозил Тасе их Чехии, в которой раньше было наше семейное фото. — Тася просила вернуть тебе это.

Он раскрыл его, и я увидела внутри бумажку, на которой написано Тасиной рукой «Прощай, папа».

Я не знала, что она туда вложила — дочь просила меня не открывать, — и теперь, прочитав надпись, которая адресована даже не мне, почувствовала, как колючий комок тут же образовался в горле и не было никакой возможности его сглотнуть. Почти как тогда, когда она читала песенку мамонтенка…

Моя маленькая дочь уже такая взрослая и так остро все чувствует…

Слезы выступили на глаза, но я держала их изо всех сил — не хотела разреветься перед Воронцовым.

Все мои эмоции теперь не для него.

— А суд над этим горе-мафиози не закончился? — меняет тему Таня.

— Еще нет. Много фигурантов, много материалов, много свидетелей. Заседания продлеваются и переносятся.

— И как ты?

Я глубоко вздыхаю и отвечаю коротко, но емко:

— Тяжело.

И это действительно тяжело. Каждый раз, когда меня вызывают для допроса или уточнения показаний на заседании, весь кошмар тех пережитых суток всплывает снова. Я почти пинками заставляю себя туда идти. Ради Таси. Ради себя.

Адвокаты Матея сражаются за него, как раненые львы за свою жизнь, но и прокурор тоже «зверюга», как говорит о нем с восхищением Костя и обещает, что тот не упустит своего. Мы, в смысле, обвинение требует высшей меры наказания — пятнадцать лет, и все идет к тому, что Слуков их получит. И кошмар, через который мы с Тасей прошли, закончится.

Поговорив, мы с Репниковой прощаемся на выходе из кафе — она уходит в бассейн за мальчишками, а я возвращаюсь в центр.

Тренировка уже закончилась, и Тая радостно выбегает из раздевалки мне навстречу. А за ней выходит Костя с ее и своей ракеткой и спортивной сумкой с формой в руках. Он оказался тоже теннисистом, и теперь они с Тасей тренируются вместе.

Дочь у него регулярно выигрывает, и это еще один повод для нее обожать Абатурова.

Он завоевывает ее сердце с каждым днем все сильнее.

И мое…

Константин

Проводив Полину с Тасей до квартиры, я возвращаюсь в машину и сразу набираю Карпова.

— Дем, ну скажи, что есть чем порадовать, — прошу старого друга, который, в отличие от меня, службе государству не изменил, и именно он руководил операцией по поимке Слукова и потом следствием по его делу.

А две недели назад я обратился к нему с просьбой, удовлетворить которую очень трудно, и я это понимаю, но мне очень нужно. Поэтому я не сдаюсь, и он знает, что так просто от меня не отделается.

— Есть, есть, — недовольно бурчит майор. — Заезжай. Ты знаешь куда.

Я радостно срываюсь с места и мчу к нему, осознавая, что друг совершил невозможное. Нужная мне запись в деле, дело в суде и доступ к его материалам весьма ограничен. Не представляю, как Карпову пришлось извернуться, чтобы заполучить видео из вещдоков.

Дем ждет меня на улице, параллельной его управлению. Мне лучше не светиться рядом со зданием и с ним. После короткого обмена фразами, в которых он ворчал, что из-за меня останется без погон, а я обещал, что он еще получит подполковника за это дело, я забираю флешку с записью.

Распрощавшись с другом, отъезжаю подальше от места встречи и прямо в машине включаю ноутбук. Втыкаю носитель и запускаю единственный файл с набором букв в названии. Конспиратор…

На видео склад, в котором у Слукова был штаб, и тут же он держал Тасю. Обзор у камеры очень хороший — видно почти все пространство — стол Матея в центре, обшарпанный диван, двери в другие помещения, в одном из которых прямо сейчас — во время съемки — находится и дочь Полины.

И хоть я знаю, что все закончилось, и Тася сейчас дома с мамой, в горле противно царапает.

Именно ее, маленькую девочку, я должен благодарить за то, что сейчас смотрю эту запись. Именно она подала мне эту идею.

Несмотря на то, что дочь Воронцова не самый открытый и коммуникабельный ребенок, мне удалось достаточно быстро найти с ней общий язык и подход. Конечно, я зашел с козырей — теннис и лего, но у меня вовсе не было стопроцентной уверенности, что они сработают. Это могло не сработать так же, как любое другое. Однако мне повезло. И я счастлив, что отношение Таси ко мне не стоит между мной и Полиной. А наоборот.

У меня есть все шансы быть не только с любимой женщиной, но и обрести дочь…

А пока мы как друзья.

В самом начале нашей укрепляющейся дружбы, после одной из совместных тренировок, я набрался наглости и присел на корточки перед Тасей в раздевалке.

— Тасёнок, можно я спрошу у тебя кое-что?

Она заметно насторожилась, что я даже отодвинулся подальше от нее, потом осторожно кивнула.

— Ты только не волнуйся и не обижайся. Если не захочешь отвечать, так и скажи, я перестану спрашивать. Окей?

Она снова кивнула, уже увереннее.

И я спросил как можно более мягко:

— Почему ты не хочешь видеться с отцом? Ты согласна, чтобы мама совсем лишила его права быть твоим папой?

Она долго молчала, глядя на свои тенниски, и я уже подумал, что не получу ответа. Но она вдруг подняла голову и буквально пронзила меня глубиной и темнотой своих больших доверчивых глаз, в которых отразилось что-то глубокое, потаенное. Печаль, обида… страх?

Я смутился, но продолжил, не зная, как понимать этот взгляд:

— Я не защищаю его, я просто хочу понять, что ты чувствуешь, что у тебя на душе. Мы с твоей мамой заботимся о тебе, и нам важно знать, что ты, на самом деле, думаешь.

Прошло еще несколько долгих секунд молчания, пока она не произнесла, тихо, почти шёпотом:

— Когда я была в том ангаре, я слышала разговор папы с тем дядей, дедушкой Мартина. Я так обрадовалась, что он пришел, что он спасет меня, заберёт меня домой, а он… — она вновь опустила голову и пробормотала едва слышно, — обо мне даже не спросил. Он не за мной приходил… Потом он говорил всем, что пожертвовал ради меня фирмой, но это не правда… — качала она головой так отчаянно, как будто без этого я ей не поверю. — Он, вообще не думал обо мне. Он ушел и оставил меня там. Папа не любит меня больше… И я его тоже не люблю.

Ее слова резанули будто лезвием.

Слишком острые, слишком жёсткие для её возраста, даже жестокие, но кто бы на ее месте был не жесток?

К тому, кто не один раз подставил тебя, прикрылся тобой и потом продолжал строить из себя героя…

— Тасёнок… — протянув к ней руку, я осторожно прижал к себе, она не сопротивлялась. — Всё хорошо. Я рядом. Ты всегда можешь рассчитывать на меня.

После этого я понял, что мне нужно сделать все, чтобы заполучить видеозапись со склада, которая, я знаю, там была. И вот она у меня.

Уже на десятой секунде в поле зрения камеры появляется Воронцов. Он уверенно подходит к Матею.

— Я пришел договориться.

— Я даже знаю о чем, — пренебрежительно фыркает чех.

— Я отдам тебе фирму, если ты сохранишь мне долю в ней и руководство делами. Ты знаешь, это будет выгодно нам обоим.