Я сдерживаю усмешку, хотя внутри всё кипит. Я понимаю ее. Она — мать, и она все ему простила, но требовать того же от меня, когда…

— Почему не верю? — стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Потому что он предал меня, Анна Степановна. Предавал долго и осознанно, когда завел себе любовницу в Чехии, а потом и ребенка. И вместо того, чтобы сразу признаться во всем, лгал, в глаза мне лгал, притворялся, а сам строил планы, как уйти от нас с минимальными потерями. А как кинули его там, не придумал ничего лучше, чтобы перевести стрелки на меня. Подставить. Эти его игры с фирмой… Мы бы не оказались в этой ситуации, если бы не его попытки «защитить». Я понимаю, вы его любите, как мать, и вас тронул его рассказ, вам его жаль… но не могу больше слушать, что он хотел как лучше.

Она замолкает надолго, явно обдумывая мои слова. Потом вздыхает и вновь смотрит в глаза, поджав губы с решимостью или упрямством.

— Я извиняюсь, что лезу с советами. И догадываюсь, что мое присутствие теперь может тебя тяготить, но я никуда не уйду, Поля, даже если ты будешь меня гнать. Я не оставлю Таисию в такой момент. Она моя внучка, и я её не брошу.

Я застываю в шоке. Как Анна Степановна могла подумать, что я буду ее выгонять?

Даже после того, что она сказала, это же не повод…

— Я не собираюсь гнать вас, что вы! — восклицаю, когда справляюсь с собой. — Вы очень нужны Тасе… и мне тоже. Вы — её бабушка. Я понимаю, что вы переживаете. Но поймите и меня. Я не могу просто так простить Антона… и не хочу больше быть частью этих игр.

Анна Степановна смотрит на меня внимательно, ее взгляд мягчеет, она осторожно обнимает меня за плечи. А мне почему-то не хочется отстраняться. Свекровь, конечно, не заменит маму, но мамы здесь нет.

— Я все понимаю, Полиночка, — тихо шепчет она. — Мы справимся. Всё наладится, увидишь.

В этот момент из детской вылетает радостная Таюшка с телефоном в руке.

— Мама! Это Лиза. Она зовет меня к себе, мы будем делать браслеты из бисера. Я домашку сделала. Можно я пойду? — тараторит она, буквально подпрыгивая на месте от нетерпения.

Её глаза сияют энтузиазмом, и, несмотря на то что задает вопрос, по факту она не спрашивает, а лишь уведомляет, не сомневаясь в положительном ответе. Они с Лизой часто ходят друг к другу в гости, и я никогда не возражаю. Но не сейчас.

Моя улыбка мгновенно сползает с лица. Я сразу напрягаюсь, и мне физически больно, что придется ей отказать. После всего, что я услышала сегодня, я не могу так рисковать ей. Не могу быть легкомысленной и позволить себе недооценить соперника.

Вряд ли Тася и Мартин встретились случайно. Таких совпадений просто не бывает. Они специально крутились где-то рядом и вошли в наш круг общения, чтобы мальчик подружился с моей дочерью и…

Не знаю точно, что «и», но знаю одно — пока я не избавлюсь от владения этой идиотской фирмой, моя дочь будет сидеть взаперти. Я глаз с нее не спущу!

— Тася, ты не пойдешь, — говорю я тихо, но твёрдо.

Тася замирает, не понимая, почему я вдруг запрещаю ей пойти к подружке. Её искренняя радость сменяется удивлением.

— Почему, мама? — недоумённо спрашивает, глядя то на меня, то на бабушку.

Анна Степановна выпрямляется со скорбным лицом — ей это тоже нелегко — и поворачивается к ней:

— Тасенька, мама хотела… — начинает, но я останавливаю свекровь коротким жестом.

Это я должна объяснить дочери сама.

С трудом поднявшись — ноги затекли и не хотели разгибаться, — я беру Таюшу за руку и, поведя в гостиную, сажу на диван рядом с собой.

— Тася, дело в том, что твой папа поступил плохо не только с нами, но и ещё с одним дядей, который тоже плохой, — сочиняю объяснение на ходу. — Этот дядя может попытаться навредить тебе, чтобы отомстить папе. Поэтому я не могу пока тебя никуда отпускать. Я буду волноваться.

Глаза моей девочки застывают на некоторое время, она не двигает ими, только моргает. Часто, как куколка. Тая долго молчит, обдумывая услышанное, а затем осторожно спрашивает:

— Поэтому папа забрал меня сегодня из школы?

Я киваю, глядя ей прямо в глаза.

— Да.

Она опускает глаза. У меня сердце разрывается из-за того, что пришлось ее расстроить.

Я тихонько глажу ее по плечу, пытаюсь приобнять, но дочь вновь поднимает на меня глаза. Печальные, однако не влажные.

— Когда он уже от нас отстанет? — спрашивает тихо.

— Кто?.. — не сразу понимаю я, почему-то решив, что она имеет в виду «плохого дядю».

— Папа… Не хочу быть его дочерью. Пусть он заведет себе другого ребенка, чтобы мучить его.

От того, как дочь это сказала, от ее пронзительного взгляда я на какое-то время словно умираю. Перестаю дышать, моргать, соображать.

Когда ступор проходит, глаза сами собой мечутся в сторону свекрови, она тоже стоит ни живая, ни мертвая — оглушенная тем, что только что услышала. Ее единственная внучка отрекается от своего отца.

Что может быть ужаснее?..

И в ее глазах, и в моих выступают горючие слезы.

Но дочь смотрит на меня, словно ждет ответа, и я не могу продолжать молчать.

— Нельзя просто перестать быть дочерью, Таюш. Родителей не выбирают… — повторяю расхожую фразу и в тот же миг понимаю, что не могу промолчать и про Мартина.

Не теперь, когда дочь сама заговорила о других детях Антона. Я просто не могу не сказать, что они — он — у него уже есть. Хотя в контексте «мучить» это, наверное, прозвучит странно.

Но не сказать сейчас, значит, обмануть. Сознательно. Намеренно.

Раньше это была недосказанная правда, но уже нет. Уверенность, что Воронцов должен сделать это сам, безнадежно просрочилась. Антон открещивается от сына, как открестился от нас с Таей год назад. Своим молчанием я невольно подыгрывала ему в его трусости, но больше я в его играх ему не союзник.

Сейчас все изменилось.

Мартин уже вошел в жизнь моей дочери, и просто нельзя скрывать от нее брата. Хотя бы потому, что общение с ним может быть для нее опасно. Я должна ее предупредить. А, сказав «а», не могу не сказать и «б».

Просто не могу.

И, глядя в её растерянный и хрупкий взгляд, я хрипло говорю, ощущая, как в горле образовывается колючий комок:

— Дочка, ты помнишь Мартина? Того мальчика, с которым ты играла в торговом центре?

Тася кивает, нахмурив лоб — не понимает, при чем тут он и к чему я клоню.

— Помню, конечно. Он и на дне рождения Дани был. Мелкий еще, но прикольный. Тоже любит паровозы, а еще иногда говорит на иностранном языке.

Свекровь на ее словах заметно напрягается — она догадывается, о каком мальчике идет речь. Я не говорила ей о встрече с ним и Доминикой, чтобы не волновать зря. Решила молчать, пока сама не разберусь в том, зачем они здесь.

— Этот Мартин… Он… — признание дается с трудом, я буквально выдавливаю из себя слова, делая паузу, облизывая губы, глубоко вдыхая и нещадно теребя собственные пальцы.

Сказать «он — твой брат» мешает то, что Воронцов не считает его своим. И, учитывая неверность Доминики, основания на это у него есть. Странно, что он даже не хочет это проверить. Но это не мое дело.

— Когда твой папа ушел от нас, он ушел к Мартину и его маме. Той женщине, что забрала мальчика из игротеки. Твой папа все это время жил с ними.

Тася смотрит на меня, словно не осознавая смысл моих слов.

— Как это? — спрашивает она, чуть замедленно хлопая глазами.

Комок в горле разбухает до невозможных размеров, говорить становится еще тяжелее. Но я должна. Ради дочери.

— Так бывает иногда, малыш, — улыбаюсь ей сквозь слёзы, жалея, что приходится ей это объяснять, а ей — понимать. — Твой папа полюбил другую тётю и захотел жить с ними.

Она на несколько мгновений молчит, переваривая услышанное, а затем спрашивает тихо, почти шепотом:

— То есть папа бросил меня ради чужого мальчика?

Боль и обиду в её голосе просто невозможно вынести. Как и неестественную сухость в глазах.