Костя долго смотрит на меня, потом берет за руку, ведет на кухню и закрывает за собой дверь, отрезая нас от Воронцова. Подведя меня к подоконнику, усаживает на его край и встает передо мной.

Смотрит в глаза и говорит тихо:

— Это была единственная возможность вернуть Таисию живой и вам с Антоном остаться в живых тоже. Поверь мне, Полина, так было нужно.

— Но… почему? Откуда такая уверенность? Что за…

— Я знаю, как работает этот мир, — пресекает он мои возражения. — Есть четкие маркеры поведения террористов. Слуков не скрывал своей личности. Не пытался прикрыться своими людьми, он действовал открыто. А зачем ему свидетели его преступления? Киднеппинг — это все еще преступление, Полина, и порядочному бизнесмену ни к чему такой бэкграунд и такие риски. Как ни запугивай тебя, ты все равно могла пойти в полицию и попытаться достать его.

Он говорит так тихо, но так твердо и уверенно, что я проникаюсь его словами и начинаю верить, что все, действительно, было очень плохо. Безнадежно для нас.

Но тогда…

— А что теперь? — ширю я глаза. — Теперь мы тоже не в безопасности, раз он знает, что ты, что мы…

— Теперь он знает, — с нажимом перебивает меня Абатуров, — что имеет дело с такими же непростыми и обладающими властью людьми, как он сам. Поэтому он сто раз подумает прежде, чем связываться с нами. Да и думать ему в ближайшие годы придется в тюрьме.

— В тюрьме? Его, что…? — в шоке я подскакиваю с подоконника, но Костя усаживает меня обратно.

— Да, его арестовали. У меня еще остались друзья в органах, и я сразу знал, что без их помощи нам не обойтись. Поэтому привлек их, несмотря на рекомендации Слукова. Фэбэсы провели его задержание как операцию по поимке опасного преступника. Теперь кто-то получит новые звездочки за удачно закрытое дело, — едва заметно улыбается он.

— Спасибо, — выдыхаю я. — А ты… ты ничего не получишь…

— Я, надеюсь получить много большее, чем погоны или фирмы, — он смотрит прямо мне в глаза, и в этот момент его маска холодности и отстраненности, кажется, окончательно слетает.

— Что?.. — спрашиваю робко с невесть откуда взявшимся смущением.

Константин мягко кладёт руку на мою щёку, его голос становится тише, но в нём сквозит что-то, чего я раньше не замечала.

Да нет, замечала, но игнорировала. А сейчас?..

— Я надеюсь получить любовь. Нет, — пальцем аккуратно закрывает мне рот, — не надо отвечать прямо сейчас. Я понимаю, что это не время и не место… Ты только что вернула свою дочь, и я со своими признаниями сейчас максимально неуместен. Давай вернемся к этому разговору позже, когда… Когда-нибудь.

Я смотрю на него, задрав голову вверх, с заткнутым его ладошкой ртом, и медленно киваю. Да. Поговорим. Когда-нибудь.

— А сейчас мы уйдем, но парни останутся снаружи.

Видимо, в моих глазах что-то меняется. Костя считывает мою реакцию верно и поясняет, убрав руку от моих губ, а они, я чувствую, высохли под его горячей кожей.

Или от чего-то другого…

— Я нашел того, кто вывел из строя моих парней и помог Слукову проникнуть в квартиру — в наших рядах завелась крыса, которая увидела для себя выгоду в том, чтобы продаться конкуренту. Это не мой человек, это близкий моего человека — его брат. Но он больше так не сделает, — уверенно заявляет Костя и я боюсь спросить, откуда эта уверенность. — А своим людям я доверяю как себе. И ты доверяй. Вы можете спать спокойно.

— Спасибо, — вновь бормочу на выдохе, и Абатуров, простившись со мной долгим взглядом, уходит.

С ним уходит Воронцов, а я иду в ванную к дочери.

Они уже накупались и Таюша готова выходить. Поцеловав дочь в мокрый нос, снимаю с вешалки ее желтое цыплячье полотенце с капюшоном и, вытерев ее насухо, просушив длинные волосы, заматываю ее в него как в кокон.

Выйдя из ванной, несу свой драгоценный сверток не в детскую, а в свою спальню — сегодня я хочу, чтобы моя девочка спала рядом, а на ее кроватке для меня просто нет места.

Она не удивляется смене маршрута, не задает вопросов, но по тому, как она расслабляется в моих руках, понимаю, что она одобряет мое решение.

Анна Степановна без лишних слов приносит из комнаты внучки ее любимые мягкие игрушки, с которыми Таська всегда засыпает — паучка из Майнкрафта, аиста — символа «Люфтганзы», сувенир Антона из очередной командировки, — и маленькую подушку-свинку.

Тая улыбается и раскладывает свой зверинец вокруг своей подушки.

— Мам, почитаешь мне сказку? — просит она.

— Конечно, Таюш. Какую?

— Про мамонтенка, — смотрит она на меня, не моргая, а я чувствую, как у меня сжимается гортань и резко подкатывают слезы.

Выбор дочери невозможно понять неправильно.

— Я принесу, — дрогнувшим голосом сообщает свекровь и поспешно сбегает из комнаты, мне же приходится справляться с эмоциями здесь, при дочке.

Я ложусь рядом, придвигаюсь ближе к ней и обнимаю крепко-крепко. Чувствуя ее тепло, ее маленькое, быстро бьющееся сердечко, мне удается успокоиться, и я читаю ей сказку нормальным ровным голосом, но, когда дохожу до припева из песенки мамонтенка, все же срываюсь и продолжать не могу.

Таюша тихо заканчивает за меня:

— Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет…

Еще один день мы с Таей проводим дома — я не иду на работу, она в школу, и мы вместе с ее бабушкой печем орешки и вафельные трубочки с вареной сгущенкой. У Анны Степановны это коронные сладости, которые бывают на каждом праздничном столе — любимые Антоном, кстати, — и мы напекаем две горы лакомств.

А наутро следующего дня Тая настаивает, чтобы пойти в школу. Мы со свекровью обе уговариваем ее остаться дома, но она упрямо стоит на своем.

Анна Степановна шепчет мне, что, может, так она хочет вновь почувствовать, что все нормально. Все как раньше, и ей нечего бояться. Возможно, но я… мне тяжело ее куда-то отпустить.

— Позволь ей, — убеждает меня мать Воронцова. — Если надолго запереть нашу девочку дома, она может начать бояться выходить на улицу. Совсем. Это не очень хорошо для ее неокрепшей психики. Ей, наоборот, нужно вернуться в ее обычную жизнь, в которой нет места страхам из-за пережитого похищения.

И я сдаюсь.

Мы вместе отвозим дочь в школу. Я иду с ней, хочу проводить до класса, но Тасюша запрещает мне.

— Мам, я не маленькая. Я сама дойду!

И я оставляю ее с тяжелым сердцем. Долго смотрю ей вслед, решительно идущую от ворот с рюкзаком за спиной и болтающимся длинным брелком-енотом, не обращая внимания на телефон, на который пришло какое-то сообщение. А когда читаю, невольно улыбаюсь и оглядываюсь.

«Не прожги дверь взглядом. Мы присмотрим за ней».

Костя здесь?

Сегодня он дежурный?

Верчу головой во все стороны, но не вижу ни одной машины поблизости, откуда нас можно было бы видеть. Но я и в прошлый раз никого не засекла, однако Константин был рядом.

И сейчас он тоже где-то тут. Он сам. Я чувствую. И только я об этом думаю, медленно проезжающая впереди меня машина мигает мне фарами три раза. Я улыбаюсь — увидела — и мигаю в ответ.

Набираю «Спасибо» и сжимаю телефон в руке. Костя на страже.

Мы возвращаемся домой, но, подъехав к дому, я вижу приткнутую у подъезда тачку Воронцова и его самого — заметив нас, он выходит из машины. Проезжая мимо, краем глаза замечаю на пассажирском сидении букет цветов — опять? — и коробку с тортом.

Он, что, пришел назад проситься?

Снова⁈

Или прощения просить? Думает, торт и цветы загладят все, что он нахимичил и в результате чего чуть не погибла моя дочь? Нет, пусть даже не мечтает.

Бросаю быстрый взгляд на свекровь — она, конечно же, рада сыну.

Я ее эмоций не разделяю, но грубить Антону не буду — только из уважения к ней. Но вежливость — это все, на что я способна по отношению к бывшему. И то через силу.

В глазах Воронцова читается много всего, и все это мне не нравится.