Захожу в кухню к свекрови — там только она. Поднимает на меня сухие больные глаза. Нижняя губа обиженно подрагивает, и она отворачивается. Я сдерживаю порыв обнять ее — сейчас это явно лишнее.

Иду в гостиную — она тоже пуста. Возвращаюсь в кухню:

— Он, что, сбежал⁈

Пока я была у дочери, Воронцов сбежал?

Учитывая все те новые качества, которые я открыла в нем за последний год — а их немало, и все со знаком минус, — я бы ничуть не удивилась, что он удрал, не пожелав ничего объяснять.

Это не первое слово, которое он нарушил. И, уверена, не последнее. С чего бы тогда ему мелочиться?

И, на удивление, я его бегством даже не расстроена. Да, у меня были к нему вопросы, но я не жалею, что задержалась у Таюши. Я должна была узнать, что она в порядке, что отец не сказал ей ничего скверного или лишнего.

Я почти убеждаю себя, что так лучше, ну сбежал и сбежал, как свекровь говорит скрипучим голосом:

— Нет. Сказал, что будет ждать тебя в машине.

Нахмурившись с сомнением, делаю шаг внутрь кухни, чтобы выглянуть в окно и проверить, не вранье ли это очередное, но Анна Степановна меня останавливает.

— Он ждет. Я проследила за ним в окно. Большой черный джип слева у подъезда. На тротуаре припарковался.

Больше не медля, я сую ноги в туфли и выбегаю из квартиры.

Толкнув тяжелую дверь подъезда, оказываюсь на улице и сразу вижу тачку, про которую говорила свекровь. Новенькая «Ауди». Дела у Воронцова, видимо, идут хорошо, раз он может позволить себе эту модель.

Хотя, наверное, эта машина не его — зачем ему, живущему теперь постоянно в Праге, иметь авто в Москве? Его ведь где-то хранить нужно… Но какое мне дело, откуда у него машина? Может, напрокат взял? Да хоть угнал — это не моя забота.

Подхожу ближе и замираю у крыла со стороны водителя. Жду, когда он выйдет.

Но Воронцов наполовину открывает окно.

— Садись, — кивает мне на пассажирское.

— Поговорим тут, — не соглашаюсь я.

— Я не буду говорить на улице. Садись, Полина. Не упускай шанс задать свои вопросы. Другой возможности у тебя может и не быть.

Бросает Антон безапелляционным тоном и вновь закрывает окно, я и вякнуть не успеваю.

— Ты совсем…? — возмущаюсь запоздало, но сразу понимаю, что это бесполезно — Воронцов врубает музыку, наглядно демонстрируя: будет или по-моему, или никак.

Таращусь на него сквозь стекло, взглядом выражая мой протест и все обуревающие меня эмоции, но бывший и бровью не ведет, и в мою сторону даже не смотрит.

Колеблюсь, решая, соглашаться на его ультиматум или нет, всего пару секунд и, обойдя «Ауди», сажусь рядом с Воронцовым.

Он сразу закручивает рукоятку громкости в ноль, а я киплю изнутри, готовая взорваться из-за его дурацких манипуляций. Пытаясь обуздать эмоции, некоторое время молчу, собираюсь с мыслями. И Воронцов берет инициативу в свои руки.

— Прежде, чем ты начнешь меня пытать, хочу сказать тебе спасибо за то, что приютила мою мать. Спасибо, Полина. Большое. Я это ценю и никогда не забуду. Я рад, что вы вместе…

— Что? — офигеваю я от «вотэтоповорота» в разговоре. — Ты благодаришь меня? За то, что я не поступила с ней так же, как ты сам⁈ Ты оставил мать на улице!

— Ты не знаешь, о чем ты говоришь, — Антон невозмутим и возмутительно самоуверен. — Просто прими то, что я сказал. Теперь можешь спрашивать.

— О чем ты говорил с Таей?

— Я рассказал ей, почему меня не было так долго. Объяснил, почему не приехал на ее день рождения и не позвонил.

— Правду рассказал? — не верю я.

— Почти. Всю правду ей знать пока не надо, — говоря это, нахал даже имеет наглость улыбаться!

И почему я не удивлена?

— А про то, что у нее есть братик, ты ей сказал или тоже пока не надо? — не удерживаюсь я от язвительности.

Антон мрачнеет лицом.

— Не надо, — отвечает резко.

— Ты не сможешь скрывать это от нее вечно. Это неправильно.

— Расскажу, когда придет время.

— Я не стану ждать, когда ты созреешь, Воронцов. И расскажу ей сама.

— Не смей, Полина. Это тебя не касается.

— Меня касается все, что касается Таси. И не указывай мне… — но он перебивает меня перекрестным вопросом:

— А почему же ты до сих пор ей этого не сказала? Не потому ли, что это ранит Таюху?

Я, замолчав, отвожу взгляд и пару секунд смотрю в окно. На это мне нечего возразить.

Он попал в девятку. У меня не хватит сил сказать ей об этом, и он это знает.

— Про какую безопасность ты наплел, когда пришел сегодня?

Не то чтобы я купилась на его громкое заявление на моем пороге, но не могу не спросить — а вдруг он не блефует? Если есть хоть один процент вероятности, что нам с Таськой что-то угрожает, я хочу это знать.

— Я вернулся, чтобы защитить вас.

— От кого, черт возьми? — взрываюсь я, не желая больше слушать его уклончивые ответы.

— От людей, которые хотят отобрать у меня фирму.

— Фирму? — в моей голове что-то громко щелкает, и пазлы начинают собираться в цельную картинку. — Ту самую фирму, которую ты переписал на меня⁈

— Подарил тебе, точнее, но смысл тот же — по документам она твоя. Ты уже знаешь?

— Знаю ли я⁈ По нашему закону я не могу этого не знать. Дарение нельзя оформить без согласия одаряемого. Нужно его личное присутствие и подпись на договоре при заверении у нотариуса.

— Я в курсе этого, Полина, — его ледяное спокойствие поражает меня до глубины души. И бесит. — Я сам занимался всей процедурой. Не утруждай себя введением меня в юридические тонкости процесса. Я знаю их лучше тебя.

— Тогда ты потрудись ввести меня в тонкости своих махинаций. Как ты провернул все это без меня? — несмотря на мое возмущение и физическое отторжение всего, что он говорит, я не позволяю себе зацикливаться на эмоциях, я копирую его холодность и отстраненность.

— Были сложности, — как будто искренне признается он. — Но ты должна бы знать, что нет ничего невозможного, Полина, когда очень припекло.

— А тебе припекло?

— Да. Очень.

Следует простой и опять кажущийся естественным ответ. И этим Воронцов меня дезориентирует.

Может, это и есть его цель — запудрить мне мозги?

— И все же ты расскажешь, как именно ты это сделал? — не отстаю я.

— Обязательно, если ты скажешь, что это самое важное, что тебя сейчас волнует. Только это и ничего больше?

Я задумываюсь и прокручиваю наш разговор к началу, чтобы найти, что я упустила.

Аха… Вот он о чем.

— И кто хочет отобрать у меня… у тебя…

— У нас, — великодушничает Воронцов, но я игнорирую его прогиб.

— Кто хочет отобрать фирму?

— Отец Доминики.

— Твоей любовницы⁈ — вырывается у меня резко, но я сразу исправляюсь — он же собирался жениться на матери своего сына. — В смысле, жены. И зачем ему фирма? В смысле… я не понимаю, — признаюсь, так и не сумев собрать мысли в кучу.

Их так много, и они такие разрозненные. Вопросы, вопросы… Я не успеваю сформулировать один, как он сменяется новым, таким же нелогичным, как и первый.

Ничего не сходится.

Бред какой-то.

Но я ловлю себя на мысли, что не хочу задавать их Воронцову. Я устала от вопросов без ответов и, честно говоря, мне не очень интересно, что за разборки у Сафонова с его новыми родственниками — он и со старыми-то никак не разберется.

С матерью, с дочерью…

Я не хочу никаких подробностей его взаимоотношений с… кем там ему приходится отец рыжей Доминики — тестем?.. Да все равно.

Не хочу подробностей, меня они не касаются. Что там они не поделили? Мне плевать!

Мне, вообще, казалось, что бизнес у них совместный. Если не по документам, то по сути. Или они только собирались его поделить… Вроде, был какой-то чешский инвестор, который собирался вложиться в фирму в обмен на долю. Антон что-то рассказывал, вернувшись из очередной командировки — как я думала, что из командировки… Все оказалось куда прозаичнее и подлее.