Свекровь новость о том, что сегодня нас навестит ее подлый сынок, воспринимает на удивление спокойно. С достоинством.

— Ну пусть приходит. Если ты не возражаешь, то мне и подавно не пристало. Я ж тут не хозяйка.

— Дело не в этом, Анна Степановна. Просто я хочу уберечь Вас…

— Да поняла я, Полиночка. Видеть этого обормота, по правде, не хочу, — признается она, — но и ховаться от него не буду. Раз он сам не боится прийти сюда, что ж. Посмотрим, что он имеет нам сказать.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Осталось узнать, что об этом думает Таисья.

— Ты медведя вчерашнего видела? — спрашивает свекровь, понизив обычно зычный голос.

— Видела, — вновь вздыхаю я.

Когда вернулась с работы, газон был уже пуст. Видимо, дворник подобрал и выкинул. Тем лучше.

— Может, я с ней поговорю? На своем, на стариковском. Думаю, она меня скорей поймет, чем тебя.

— Ну поговорите… — отвечаю протяжно, не без сомнения, но отказать ей не могу.

Да и не хочу — я уже не раз пробовала. Безрезультатно.

Может, у нее получится?

Пока они разговаривают, переодеваюсь в домашнее, мою руки и прислушиваюсь к звукам из комнаты дочери.

Слова я не разбираю, слышу только голоса и бормотание, но главное — дочь не кричит. Если и спорит с бабушкой, то спокойно.

Это уже прогресс, которого мне добиться не удавалось.

Что за волшебные слова подобрала Анна Степановна?

Неужели Тая согласна увидеть отца?

— Сказала, что ей все равно, пусть приходит.

— А про медведя?

— «Мой день рождения уже прошел», — с горечью повторяет Таюшины слова, и у меня от них сжимается сердце.

Как она ждала его на тот день рождения…

Я не знаю, что должен сделать Воронцов, чтобы загладить этот свой поступок. Чтобы она простила ему его.

Не знаю…

Открывать дверь иду с тяжелым сердцем.

— Привет, — говорит Антон так просто, будто ушел не год назад, а лишь утром.

Я молча отхожу в сторону, давая ему войти.

У него в руках коробка с «лего» и торт. Тая обожает конструкторы и сладости, но примет ли их от отца…

— Ты не сдаешься, да?

— Нет, — отвечает твердо.

— Тая в своей комнате. Говорить с ней будешь при мне. Я не знаю, зачем ты все это затеял, но постарайся сделать так, чтобы она не плакала. А потом уходи и никогда не возвращайся.

— Нет, Полина, я не уйду. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Я здесь для вашей безопасности.

— Что⁈ Какая безопасность? Что ты несешь, Воронцов?

Я смотрю на него с брезгливой недоверчивостью — не верю ни единому слову бывшего.

Каждую нашу встречу у него новая версия причины, по которой он вернулся в Москву — то он осознал, что был не прав, что любит и жить без нас не может, то про мои интересы мне по телефону втирал, сейчас вот повысил ставки.

Он реально думает, что мне можно скормить любую туфту, и я поверю⁈

Убедить меня в своей большой и чистой любви не получилось, так он сменил тактику. Решил запугать меня, чтобы я кинулась к нему за защитой? Кинулась, забыв о его предательствах — оно было не одно, — о том, как он поступил со мной, с дочкой, со своей матерью⁈

«Просчитался ты, Воронцов. Я, скорее, кинусь куда-то от тебя».

— Просто поверь мне на слово, Полина, — продолжает он важничать и гнуть свою линию. — Сейчас нужно, чтобы мы были вместе.

— Кому это нужно? — скрещиваю я руки на груди, отгораживаясь от него.

— Нам всем. Но тебе — в первую очередь. Сейчас дай мне увидеться с дочерью, а потом я расскажу тебе все.

Я перегораживаю ему путь.

— Только посмей вешать Таисии эту лапшу про опасность и папу-спасителя! Я тебя предупреждаю, Воронцов! Хоть одно слово из этого бреда, и я вытолкаю тебя из дома, наплевав на все правила и предписания. Это понятно?

Он резко темнеет лицом:

— Я не сделаю и не скажу ничего, что напугает мою дочь! Я люблю ее и забочусь о ней не меньше, чем ты, и я не…

— Заботишься? — перебиваю я, едва не задохнувшись я от его блаженной уверенности в той лапше, которую он мне вешает. — Да ты за целый год ни разу не…

Я заставляю себя оборвать рвущийся из груди поток обвинения. Все это я ему сказала еще в первую нашу встречу, но он по-прежнему на голубом глазу задвигает про свою любовь и заботу.

Он безнадежен.

Или считает меня безнадежной и непроходимой дурой, раз думает, что я куплюсь на его пламенные речи.

Но, в любом случае, тут не место для наших разборок.

Не при свекрови и дочери.

Если Тая, возможно, и не слышит нас, то Анна Степановна наверняка прислушивается к разговору. Ее он тоже касается.

Ничего больше не говоря бывшему, я разворачиваюсь и иду к спальне Таи, не сомневаясь, что Воронцов идет за мной.

Осторожно открываю дверь.

— Таюша, папа хочет поговорить с тобой. Впустишь его?

Дочь, не оборачиваясь на меня, неопределенно пожимает плечами.

— Пусть заходит.

— Хочешь, чтобы я осталась с вами?

«Пожалуйста, пожалуйста», умоляю ее мысленно. Я очень хочу присутствовать при их разговоре, но чувствую, что она предпочтет говорить с ним — или не говорить — один на один. И как бы мне ни хотелось быть с ними, я сделаю так, как пожелает дочь.

И мне не везет.

Она мотает головой:

— Нет.

— Привет, принцесса, — отстранив меня, заходит довольный гад и, вручив мне торт, закрывает дверь у меня перед носом.

Плотно закрывает, отрезая у меня возможность услышать хоть что-то. При ремонте этой квартиры Воронцов позаботился о звукоизоляции, и слышимость у нас не очень. И он, конечно, об этом знает.

Постояв немного под дверью безо всякого толка, иду на кухню к свекрови. Ставлю торт на стол.

— Лучше сразу в мусор, — комментирует она брезгливо.

Взглянув на ее лицо, я переставляю коробку к раковине — в ведре она все равно не поместится.

Мы сидим молча друг напротив друга в томительном ожидании, когда они закончат. Анна Степановна постоянно беспокойно вскакивает: то хлеб со стола уберет в холодильник, то воду кипяченую из чайника в кувшин сольет — для Таюши, то миксер ей вдруг помешает, и она его в коробку запихивает. В общем, отвлекается от мыслей как может.

Я нервничаю не меньше, но такой суеты себе позволить не могу, поэтому просто терзаю телефон, кликая все подряд приложения, но не останавливаясь ни на одном — того, что меня действительно сейчас интересует, в них нет.

Конечно, открываю и заново перечитываю письмо из налоговой — Воронцов выйдет и я, наконец, узнаю, что это за шутки такие.

Причем даже то, как он это сделал, заботит меня, на удивление, меньше — хотя там явно что-то незаконное, — чем зачем.

Это дарение настолько нелогичное, что я не понимаю. Не догоняю его гениального плана и его сакрального смысла.

Как-то все… странно.

И тревожно.

Я сразу поняла, что он появился неспроста, но что это может быть как-то связано с его фирмой, с бизнесом — таких версий среди моих догадок не было.

Дверь Таюшкиной комнаты открывается, и я срываюсь с места.

Проношусь мимо Воронцова к дочери. Обнимаю ее порывисто. Она тоже обхватывает меня руками. Девочка моя…

— Ну что? Все нормально? — спрашиваю с опаской, целуя ее в макушку и поглаживая по волосам.

Конечно, мне интересно, что он ей сказал, но этот вопрос я не задаю. Захочет — дочь расскажет сама.

— Нормально.

— Ты помирилась с ним?

— Я с ним не ссорилась. Не из-за чего. Просто это больше не мой папа.

Внутри все переворачивается от того, как просто она это говорит. Как спокойно и буднично. Без слез и надрыва. И сердце — мое — разрывается от боли за мою малышку.

Я прижимаю ее к себе еще крепче и стою так на коленках перед ней, пока она сама меня не отпускает.

— Поможешь мне с «лего»? — спрашивает бодро.

— Да. Только поговорю с… — запинаюсь, — Антоном и вернусь. Пока раскладывай детали. Я скоро.

Выхожу в коридор — Воронцова нет.