Подхожу к нему медленно, осторожно, надеясь, что ему хватит ума не заводить еще раз эту пластинку про «прости меня, прими обратно». И, чем ближе подхожу, тем сильнее чувствую, как во мне снова поднимается ярость. Как он смеет приходить сюда с подачками? Как, вообще, решился показаться после всего?

— Что тебе нужно, Антон? — мой голос звучит холодно, хотя внутри бушуют эмоции.

Он нервно переступает с ноги на ногу, то глядя себе под ноги, то снова на меня. Мне даже на секунду становится его жаль. Но это плохая жалость, унизительная.

— Поговорить, — отвечает, наконец и звучит на удивление уверенно. — Выслушаешь?

Я смотрю на него, раздумывая над ответом, ощущая одновременно желание немедленно прогнать его и потребность сказать «да» — не ради него, а ради себя. Чтобы высказать ему всё, что накопилось в душе, и закрыть эту тему.

Навсегда.

— Ладно. Идём, — выбираю я поговорить и иду к подъезду.

Антон наклоняется за букетом и тортом, я останавливаюсь.

— Не надо. Я не возьму твои цветы. Я еще в прошлый раз сказала тебе, что ничего от тебя не приму.

— И торт? — спрашивает, уже зная ответ.

— И торта не надо. Ничего не надо, Антон. Если хочешь, отдай своей матери. Ей ты должен очень много, а мне уже ничего.

В гостиной он нетерпеливо ждет, когда я усядусь на диван, и с места начинает:

— Я хочу быть со своей семьей.

— У тебя есть мама, будь с ней, — сразу отвечаю я, готовая к тому, что разговор пойдет именно об этом, и я не собираюсь стесняться в выражениях, чтобы донести до Воронцова простую мысль — он никогда не будет с нами.

Никогда.

— Я отдал ради вас свою фирму, я все потерял. Ради тебя и Таси.

— Нет, Воронцов, — я поднимаюсь, резко вспыхивая изнутри, как заспиртованная ватка, когда к ней подносят горящую спичку. — Ради нас ты не сделал абсолютно ничего. Если бы ты не пытался прикрыться нами, то не впутал бы в свои дела и отдавать ничего бы не пришлось. Ты просто искупил свой грех. Это меньшее, что ты должен был сделать для нас с дочерью после своего предательства и грязных игр.

Я выцеживаю ему все это в лицо, на эмоциях даже тыча в него пальцем.

— И даже этого ты не сделал бы, если бы тебя не заставил Абатуров.

— Я отдал фирму сам, до того, как вмешался ваш Абатуров! — возражает запальчиво Антон.

— О чем ты? — нахмуриваюсь я.

— Вы не могли до меня дозвониться, потому что я уже ехал к Слукову, чтобы вызволять Тасю из плена.

— Ты? Но как ты узнал?

— Он сам сказал мне.

— А мне Матей сказал, что не может тебя найти и устал бегать за тобой, — не верю я бывшему.

— Может, и сказал, но шестерок своих не отозвал, и они нашли меня.

Я усмехаюсь — вот как он «ехал сам». Эти «шестерки» наверняка притащили эту трусливую скотину к Слукову отдавать долги, а он теперь выставляет этот факт как свое благородство…

Противно даже слушать. И смотреть на него тоже.

Но придется — я еще не все сказала.

— Послушай, Антон, — начинаю медленно, пытаясь успокоиться, чтобы звучать максимально доходчиво и убедительно. — Мне нужно чтобы ты прямо сейчас, раз и навсегда понял, что дорога в нашу с Тасей семью для тебя закрыта. Мы с тобой никогда не будем вместе, я не приму тебя обратно ни за что.

— Потому что ты уже положила глаз на этого Константина? — ядовито спрашивает бывший.

— Не твое дело, что и на кого я положила, — устало отвечаю. — Если оглянуться на прошлое, то в нашем сближении тебе винить только себя — это ты свел нас полгода назад, и ты же своими действиями сблизил нас сейчас. Наверное, стоит сказать тебе спасибо?

— Перебьюсь. Что насчет Таисии? Она и моя дочь тоже.

— Этот факт я не оспариваю, но хочу тебя предупредить — я обращусь в суд с просьбой запретить тебе общаться с Тасей. Я убеждена, что общение с тобой вредно для моего ребёнка. И, учитывая, что ты напрямую виновен в ее похищении, суд удовлетворит мою просьбу.

— Ты этого не сделаешь, — молвит он твердо, глядя на меня исподлобья.

— Сделаю. И уже завтра. А дело против Слукова будет служить доказательством моих слов.

— Полина, не делай этого. Так ты сделаешь только хуже дочери. Ей нужен отец, — давит он взглядом и мрачной интонацией.

— Не такой как ты, — уверенно парирую. — И она знает это не хуже меня. Она сама не хочет быть твоей дочерью. И это не я ей внушила, Антон. А ты сам. Только ты один.

Я знаю, что безжалостна сейчас, но знаю и, что бы я ни сказала, Воронцову плевать на всех, кроме самого себя, поэтому я без колебаний договариваю:

— Более того, я готова, если понадобится, пойти до конца и полностью лишить тебя родительских прав. Хочу, чтобы ты исчез из нашей жизни. Насовсем.

— Невероятно, Полинк. Я, честно, до последнего не думала, что ты пойдешь на это, — вернув мне копию решения суда, с сомнением тянет Татьяна. — Зачем так кардинально? Воронцов же любит Таську.

Я убираю документ в сумку.

Мы снова встречаемся с подругой в кафе возле теннисного центра, пока наши дети стараются на занятиях. Я ценю ее мнение, но не в этом вопросе.

— Если это любовь в его понимании, то пусть лучше не любит, — поджав губы, возражаю я. — Или любит, но подальше от нас. Его любовь для моей дочери травмоопасна. Я не хочу для нее таких переживаний никогда больше. А, когда он рядом, не смогу быть в этом уверена и спокойна.

— Ты — да. Но она?

— И она тоже. Она тоже не хочет. Не может простить ему Мартина.

— Это да… — соглашается, вздыхая, — то, что папа ушел не к другой тете, а другому ребенку, принять трудно. Но совсем отказаться от отца?.. — подруга качает головой.

— Я разговаривала с ней прежде, чем начать все это судопроизводство. Мы едины в этом нашем решении. И с Воронцовым тоже разговаривала. Не раз.

— Ты говорила, что он в какой-то момент перестал идти на контакт.

— Да, когда понял, что я не шучу, психанул и дальше общался только через адвоката, — пожимаю плечами. — Но так даже лучше. Мне не о чем было с ним говорить.

— И что теперь?

— Теперь он больше не имеет никаких прав на Тасю. Не может даже видеться с ней. И я спокойно могу принимать решения касаемо дочери, не оглядываясь на него. Мы сможем уехать, не спрашивая его разрешения на вывоз ребенка за пределы страны.

— А вы куда-то собрались? — опять удивляется Репникова.

— Да, Константин везет нас в Данию, обещал показать Тасе Леголенд. Ты же знаешь, она — фанатка.

— Да кто из детей не фанат? Мои парни тоже бы захотели поменять отца на Константина ради Леголенда, — улыбается Таня.

— Он завалил ее этими легами, — притворно жалуюсь я, на самом деле радуясь за дочь и за то, что они с Костей так хорошо ладят, — они вместе собирают целые замки, часами сидя на полу, и даже парк аттракционов огромный построили в его квартире! Он выделил под их домашний легогород целую комнату. И Тася просится поехать к нему каждый день.

— Может, вам пора уже съезжаться? — лукаво смотрит подруга. — Зачетный же мужик!

— Пока таких планов нет, — уклончиво отвечаю я и возвращаюсь к своему карамельному фраппучино.

Помешиваю густую шапку из сливок трубочкой, гоняя пенные хлопья по сладковатому напитку.

Я не готова обсуждать наши отношения с Костей. Пусть все идет как идет, развивается медленно и постепенно. Не хочу торопиться, не хочу, поспешив, совершить еще одну ошибку.

Я очень сильно обожглась на Воронцове. Он был моим первым и единственным мужчиной, и он же предал меня ради… даже не знаю кого или чего — учитывая, как быстро он отказался от Доминики и ее ребенка, я уже не уверена, что он был по-настоящему привязан к ним. Скорее, он был одержим желанием обогатиться за счет связей ее отца.

А теперь остался ни с чем. Теперь у него нет ни нас, ни Доминики с сыном, ни даже фирмы.

Он обвинял меня после последнего заседания суда, на котором мой иск о лишении его отцовства удовлетворили, а его встречный иск о порядке общения с Тасей отклонили, что отдал всё, что у него было, за нашу дочь, а я не разрешаю ему даже общаться с ней.