Вид ее повзрослевшего улыбающегося лица на фото приводит меня в шок.

– Это я заберу с собой.

– Свидетельство о смерти тоже там.

Антон поднимается.

– Надеюсь, ты мне не солгал.

– На этот раз я сказал тебе только правду, – голос становится чуть надтреснутым, словно и вправду, как у старика. – Я клялся твоему отцу, что буду тебя оберегать. Всегда помни об этом, Антон, прежде чем сделать обо мне любой вывод.

Из квартиры Виктора Семеновича я выхожу потрясенная.

Антон собран, зубы сжаты, губы побелели, пальцы стиснуты на папке.

– Ты ему веришь? – ошеломленно спрашиваю я. – У меня такое чувство, что он натрепал это, чтобы мы отстали, а теперь сбежит заграницу и ищи его там, как ветер в поле!

– С этим мы сейчас разберемся, – чеканит Антон и достает телефон. – Задержите вылет, что угодно, но не дайте моему бывшему начбезу покинуть страну, пока я не разрешу, это ясно?

В машине он сразу же открывает папку и раскладывает бумаги по салону: фото отдельно, отчеты… Ищет свидетельство, понимаю я.

Ему ведь даже не сказали, что мать скончалась.

Вот так, между делом словно она вообще ничего не значит…

Антон его находит и жадно вчитывается в строчки. Это оригинал, наверное, где-то есть и перевод, но он понимает.

– Неужели это правда, – бормочет он.

– Мне жаль, – вздыхаю я. – Правда жаль.

Антон с минуту смотрит на горизонт через боковое окно, затем вздыхает и возвращается к бумагам, перебирая их, рассматривает фото. Словно знакомится так с матерью, раз другого шанса не было.

Я тоже беру несколько фото.

Красивая, молодая женщина – даже в последние годы.

– Может, это было убийство? – интересуюсь я.

– Почему ты так думаешь?

В вопросе проскальзывают странные нотки, словно ему интересно услышать аргументы «за».

– Просто я подумала… Нет, – трясу головой. – Он сказал – два года назад, верно? Меня подставили позже.

– Но подготовку начали заранее. Я тоже так подумал, когда он сказал, что она погибла в аварии, – он облизывает губы, натыкаясь на один из отчетов. – А это что?

– Надо прочесть, – предлагаю я, не зная, когда мы все это успеем. – Но если есть связь, то я уже боюсь делать предположения, кто все это устроил. И все больше кажется, что это совсем не Шумские, Антон…

– Разберемся, – он складывает все обратно в папку. – Нам пора домой, к сыну.

С этим не могу не согласиться.

А может, у Антона просто сентиментальное настроение после известий о смерти матери и ему нужно побыть одному… Дома он уединяется в кабинете, а я иду к малышу. Ожидаю, что бывший до поздней ночи просидит над папкой, но после того, как уходит няня, появляется Антон.

Я стою у окна и показываю Степану деревья за окном. Ему пока не очень интересно, но уже следит большими круглыми глазами за шелестящими кронами.

Неожиданно Антон обнимает меня сзади и целует в затылок.

– Ой… А вот и папа, – смеюсь я.

Он не убирает руки, задумчиво прижимается губами к макушке и застывает.

– Я рад, что вы у меня есть, – говорит он. – Безумно рад, Кира.

Затихаю.

Я тоже рада.

Степану, ему – моей семьей. Как это все же прекрасно, когда ты не живешь один в большом особняке. Для чего отец Антона строил такой дом, если у него не было жены, а ребенок – только один и больше отцом он себя не видел, для прислуги?

Для чего этому одинокому, холодному человеку было нужно такое пространство, если только не потешить эго? А может, он потом и сам понял, что ни к чему…

– Я тоже рада… И еще, прими мои соболезнования. Я не знала твою маму, но мне ее искренне жаль.

Он не отвечает.

Соболезнования такая штука – на них не знаешь, как отвечать.

Они для тех, кто их выражает, а не слушает.

– Спасибо, Кира, – все же мрачно говорит он. – Как себя чувствует Степан?

Антон забирает младенца, качает, глядя в лицо, пытается заинтересовать погремушкой. Они так серьезно друг на друга смотрят, что я невольно улыбаюсь. Весь вечер он проводит с нами и в кабинет уходит только из спальни.

Я просыпаюсь среди ночи.

В окно заглядывает полная луна, высоко застывшая в черно-сером небе. Вздыхаю и понимаю, что вторая половина кровати пуста.

Причем не просто пуста – уже давно остыла.

Вздыхаю, завязываю халат и встаю с кровати, ощущая, как прохладные полы скользят по ногам.

В квартире темно, только из-за двери кабинета пробивается полоска света, когда я иду в детскую. Проверив малыша, стучу в дверь кабинета и дожидаюсь тихого «Входи».

– Давно здесь? – сонно щурюсь я.

– Пару часов, – сдержанно отвечает Антон.

Он включил ночник и свет не сильно бьет в глаза. На столе разложены бумаги о его матери. Он сосредоточенно изучает каждую строчку. Если там и есть зацепка, Антон ее найдет. Он невероятно дотошный.

Так увлекся, что даже не смотрит на меня.

– Сделать тебе кофе?

– Лучше чай. С молоком и медом, пожалуйста.

Улыбаюсь.

– Пара минут.

На кухне завариваю черный чай, на поднос ставлю две чашки, баночку с медом, молочник и несу обратно в кабинет. Аккуратно ставлю на край, разливаю чай и сажусь в кресло. Подумав, делаю и себе такой: с молоком и тягучим медом.

Наблюдаю, как Антон полностью ушел в дело. Любуюсь сосредоточенным лицом, он всегда такой был – с полной самоотдачей подходил к делу. Как же он был непохож на всех парней, что меня окружали. В нем не было легкомысленности, которая сопровождает парней в двадцать лет. И тем более не было ничего от избалованных мажоров, которые только и делали, что прожигали семейное состояние и доставляли неприятности родителям.

Наконец, он отрывается от бумаг.

– Нашел что-нибудь? – спрашиваю я, делая глоток вкусного, сладкого чая со сливочной ноткой.

– Нет. Пока нет.

– Жаль, – пожимаю плечами.

– Просто знакомлюсь с информацией. Смотри, она поддерживала отношения с подругой… Созванивалась раз в год, два, в последние годы совсем редко. Она живет здесь, в столице.

– Хочешь встретиться? – улавливаю направление мыслей.

– Да. Утром попробую договориться о встрече.

– Почему нет. Хорошая идея.

Я понимаю, что он только что познакомился с матерью – успев ее потерять. И хочет наверстать хоть что-то. Хотя бы посмотреть в еще живые глаза ее подруги. Она после себя ничего и никого не оставила, кроме Антона.

Он устало трет переносицу.

– Наверное, ты права. Пора спать.

– Я ничего не говорила, – смеюсь я.

– Но подумала.

– Не буду спорить! – я смеюсь, когда Антон, оставив на столе недопитый чай, подхватывает меня на руки. – Перестань! Уже поздно! Мы разбудим ребенка!

Он ставит меня на пол, но не отпускает.

Смотрю на него и мои глаза еще искрятся от радости. Кажется, Антон хочет что-то сказать, но в последний момент отпускает и за руку ведет меня в спальню.

А утром меня ожидает сюрприз: три пудровые розы на подушке, красная бархатная коробочка, и Антон на краю кровати.

– Доброе утро, дорогая, – снисходительно улыбается он.

Я попеременно смотрю то на розы, то на коробочку для кольца, и вопросительно поднимаю брови.

И что бы это значило, любимый?

– Открой, – предлагает он.

Хмыкаю и удобнее сажусь на кровати.

Он уже одет – по-деловому, свеж, и эти розы явно доставили несколько минут назад. На нежных кремовых лепестках еще не высохли капли росы.

Бархат под пальцами нежный, дорогой. Эта вещь не из обычного сетевого ювелирного. Откидываю крышку и рассматриваю кольцо.

Свет ласкает грани камня.

Это бриллиант, как и в первый раз. Только больше.

– С обратной стороны надпись, – негромко сообщает Антон, пока я безмолвно любуюсь камнем. – Прочти.

Поворачиваю кольцо, чтобы прочесть гравировку по внутреннему краю.

«Антон и Кира. Вместе навсегда».

– В прошлый раз гравировки не было, – я поднимаю глаза.

Антон улыбается.