«Я найду!»

Записано рукой Ур-Намму, посвящённого.

Во имя Шамаша, Судьи Небес, и Эрешкигаль, Владычицы Подземного Царства, говорю я!

Да будет ведомо тебе, что тёмная река — есть суть жизни, дарованная Кингу, чьи жилы рассекли боги, дабы сотворить род человеческий.

Да будет ведомо тебе, что есть среди сотворённых такие, чья сила плоти не подобна той, что течёт в жилах смертных, живущих под справедливым оком Шамаша. Ибо сии сотворённые — дети Лахаму, духи пустыни, урмиту, что бегут меж мирами.

Да будут ведомы тебе свойства тёмной реки урмиту.

Она горяча, как пламя Гирры, и чёрна, как масло земли и вода Пуратты.

Она зовёт детей ночи, что жаждут её, ибо если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша — станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!

Если испить её, смешав с молоком лилит и пеплом священного древа, то раны затянутся, даже если меч пронзил печень. Тени станут слугами, ибо кровь урмиту повелевает этимму.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь всё в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова…

Алатрион закрыл глаза и прошептал заученное наизусть:

dNer-gal pu-luḫ-tu be-lum ša kur-nu-gi-a

a-na-ka aš-ba-ku a-na be-li-ia

da-am eṭ-lu ša ur-mi-ti a-na-ku a-ta-tal

ša ta-ṣar-ra-an-ni ina IGI ša e-ru-ub e-reṣ-ti

ina mu-ši Gu-an-na ina u-mi Nam-ru-ri

ṣi-it-ta-ka u ku-uz-ba-ka liš-šu-kin

ina u₄-mi lem-nu-ti dŠa-maš šar-ru-tu-šu la i-šak-ka-an

Šu-i-la-ka dNer-gal liš-mu

Он посмотрел на другой папирус, где ранее выписал перевод с ещё одной таблички:

Видел я — когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им, ибо примут они силу Гирру — того, кто гложет светила!

Дети ночи, пьющие тьму.

«Да не станут эти речи достоянием непосвящённого…»

Алатрион вздрогнул — послышались шаги. На пороге появился служитель Библиотеки. Он бережно нёс свёрток. Под тканью угадывались ещё несколько табличек.

— Вот, Алатрион. Это, наверное, последние. Больше не нашёл.

Врач благодарно кивнул. Этот человек, Гелиодор, сын разбогатевшего вольноотпущеника, добившийся высокой должности старшего смотрителя Библиотеки, давно помогал ему, явно заинтригованный личностью таинственного ночного посетителя.

— Что-нибудь ещё? — спросил он.

Алатрион устало откинулся на спинку кресла и задал вопрос, который смотрителя изрядно удивил:

— Гелиодор, какой сегодня день?

— Четвёртый день лооса, — опешив, с некоторой запинкой ответил смотритель на старый манер, по привычке, не изжитой в Библиотеке за столетие, и добавил, — два дня до июньских календ.

Лоос — июнь в эллинистическом Египте (точнее — 26 мая — 24 июня). «Два дня до июньских календ» — 29 мая.

— Уже почти июнь… — пробормотал Алатрион, — надо же так выпасть из жизни. Скажи, Гелиодор, что сейчас снаружи происходит? Какие новости?

— Стабильности нет. В иудейском квартале какие-то зелоты опять подрались с легионерами. Был пожар, к счастью, быстро потушили.

Алатрион усмехнулся. Всё-таки при всех достоинствах Гелиодора, нет в нём души истинного учёного. Остаётся местечковым обывателем, хотя и живёт в самом прекрасном городе мира. Какая-то драка с участием парней из Третьего Киренаикского — вот для него предел переживаний. Хотя пожар, это серьёзно, да.

— Ну а в целом как? — спросил врач и уточнил, — в Ойкумене.

— А ты с какого дня, достойнейший, как ты выразился — «выпал из жизни»?

Алатрион задумался. Он безвылазно сидел в Библиотеке уже довольно давно, поражая местных служителей своей невероятной неприхотливостью. Сам слышал, как рабы шептались, будто странный посетитель вообще ничего не ест. Месяц? Около того. Надо же так утратить бдительность.

— Ну, с начала мая, наверное. Там, вроде, очередная война намечалась?

Очередная, да. Гражданская. Скольким он уже стал свидетелем?

— А, тогда как раз пришли новости, что на следующий день после апрельских ид Авл Цецина и Фабий Валент разбили Светония Паулина возле Кремоны. А через два дня Отон совершил самоубийство. Вителлий провозгласил себя цезарем.

— Вот как… — пробормотал Алатрион, — новый цезарь у нас. И как к этому отнеслись… все?

Под «всеми» Гелиодор понял жителей Александрии.

— Люди шепчутся, будто Юлий Александр и Лициний Муциан поддерживают Веспасиана. А легионеры ходят по городу и открыто кричат, что цезарем надо сделать Тита Флавия.

— Ну, значит, сделают, — усмехнулся Алатрион, — скажи, Гелиодор, в Библиотеку ведь привезли «Ежедневные события» за те дни?

— Конечно. Принести?

— Да, будь так добр.

Смотритель удалился.

Алатрион подпёр щёку кулаком.

Авл Цецина разбил отонианцев. Авл Цецина Алиен. Необычное прозвище. Как, интересно, оно досталось его семейству?

Иногда врач задумывался, как его собственное имя воспринимают здесь. Верно, тоже считают странным. Вроде звучит на эллинский манер, но при этом какое-то «не говорящее». Иноземное.

Интересно, услышал ли хоть кто-нибудь в его звучании это слово, что прилипло к роду Цецины в качестве когномена? Такое же, только на греческом.

Аллотриос.

«Чужой».

Нигидий исказил его. Так оно лучше передавало нынешнюю суть бывшего претора. Искажённую. Исковерканную.

Он — вовсе не высшее существо, как говорила Керастэ. Он не в восторге от собственных возможностей и, скажем так — особенностей. И жадно ищет способ избавиться от них. Или хотя бы облегчить своё, ныне исключительно ночное существование.

Какая-то есть насмешка судьбы в том, что ему, обречённому таиться в тени, книги приносит Гелиодор, дар бога Солнца.

Смотритель вновь появился и положил на стол несколько свитков.

«Ежедневные события». Записанные государственные новости, судебные решения, хроника столичной жизни, даже слухи и сплетни. Их читали на Форуме в Городе, а потом развозили по провинциям. Одна из многих чрезвычайно удачных идей Цезаря.

У него было много таких идей, весьма ценных, даже великих. Как же это раздражало Нигидия.

Алатрион развернул первый попавшийся свиток и погрузился в чтение.

Гелиодор не уходил. Смущённо мялся неподалёку.

Врач поднял на него взгляд.

— Что-то ещё?

— Алатрион, у меня есть к тебе дело. Просьба.

— Говори, я слушаю.

Гелиодор прикусил губу. Он не вполне справился с неуверенностью, но всё же заговорил:

— Я хотел просить тебя об одолжении. О тебе говорят, ты знаменитый врач. Вижу, как просиживаешь сутками за книгами в поисках знаний. Я хочу поделиться бедой. Может быть, ты поможешь.

Алатрион прищурился.

— Ты заболел?

— Н-нет… Тяжело болен мой старший брат. Мы обращались к врачам, но никто не помог. Я подумал, может, ты осмотришь его? Клянусь, я хорошо заплачу, у меня есть деньги.

— Хорошо, — ответил врач, — есть условие. Я приду на закате. Устроит?

— Да-да, конечно.

Следующим вечером Гелиодор привёл Алатриона в богатый дом в купеческом квартале. Врач знал, что смотритель поднялся из низов, но не ожидал, что настолько высоко. Дом, куда они пришли, стоял на Канопской улице. Здесь жили богачи и высшие чиновники. Когда-то её контуры начертил на песке сам великий Александр.

В доме купца рабы и домочадцы почтительно расступились перед Гелиодором и его спутником. У покоев хозяина несло, как из отхожего места. Мочой и затхлостью, какая бывает только в домах тяжёлых больных.