Фидан замерла в восхищении, воспринимая чужую силу. Настоящее безобманное волшебство.

Но вдруг всё кончилось. Раб обмяк, поник.

— Я плохой колдун, царевна. Никудышный.

— Что же ты коришь себя, Армаг? А руки-то у тебя какие золотые! Славно имя твоё! Никогда я такого мастерства не видала.

— Имя моё иное, — ответил раб, — тут никому оно не ведомо, да и не нужно. Но ты, коли хочешь, зови меня Деян.

И Фидан поклонилась мастеру.

Назад она вернулась с лёгким сердцем. Глупые обиды скрылись сами собой. Стали незаметными, как перо чёрной птицы в ночном сумраке, завяли, как сорванная трава любистка.

Утро Фидан начала с твёрдого решения выбросить из головы навсегда мысли о завистливой и ревнивой Шатане. Решить-то она решила, но именно Шатана оказалась первой, на кого царевна наткнулась, покинув Деяна.

Вдовушка стояла с недовольным видом и что-то выговаривала Язадагу. Небось, он только сейчас ей про жену рассказал.

Заметив царевну, Язадаг отвернулся от Шатаны и крикнул:

— Ты куда собралась?

— Да проедусь немного.

— Я с тобой, Сусаг меня бранить станет, если одну отпущу, — заторопился Язадаг.

По всему видно, хотел побыстрее покинуть Шатану.

Но Фидан только рукой махнула.

— А я недалеко, дальше того овражка не поеду!

Овраг начинался в трёх стрелищах от кибиток и тянулся далеко в сторону реки.

Фидан сбежала от незадачливых любовников. Ей хотелось побыть одной, поглядеть на окрестности без лишней суеты. Сейчас и погода хорошая, но лето уже стало к закату клониться. Не успеешь оглянуться, как осень настанет. Дожди пойдут, холод.

Не давало ей покоя новое знакомство. Крепко засела в голове мысль, что отец Деяну задолжал.

Разум говорил: «Не лезь, не твоё дело, нет никакого долга у вольного всадника перед рабом».

Но сердце не соглашалось. Хотело чего-то. Вот только непонятно, чего.

Фидан рассеянно крутила головой по сторонам. А неплохо бы сейчас зайца добыть. Плетью, как похвалялась перед Шатаной. Вот только откуда ушастый тут возьмётся? Он умный, к людям так близко не подойдёт. Надо дальше ехать.

Стоит ли? Чего ты хочешь, царь-девица?

Да просто по степи пронестись. Пустить Снежинку вскачь и руки во все стороны раскинуть, как крылья. Не думать ни о чём. Ни о каких женихах и ведунах. Забыть про дочерин долг.

Однако, будучи дочерью благоразумной и ответственной (ну, почти!), перед этим она оглянулась по сторонам посмотреть — не скачет ли за легкомысленной беглянкой Язадаг.

И обнаружила, что, блуждая в своих путаных мыслях, давно едет вдоль того самого оврага. И уехала уже очень далеко.

Ей бы назад повернуть, но тут, откуда ни возьмись, мелькнули перед ней длинные серые уши. Близко совсем! Для Снежинки два шага сделать!

Фидан покрепче плеть сжала и пустила кобылу вскачь. Вот сейчас она чуток замахнётся, и ушастому конец придёт.

Только заяц оказался проворнее. Метнулся в сторону. Фидан за ним погналась.

Косой предчувствовал последние мгновения жизни, и мчался, как дюжиной пчёл ужаленный. Будь это в открытой и ровной степи, его бы ноги не спасли, но погоня затащила девушку в овражек, сплошь поросший низкими кустами. Снежинка замедлила бег, она оказалась осторожнее всадницы, выбирая путь между зарослей шиповника.

Фидан щёлкнула плетью, но промахнулась. Косой стремглав скакнул в сторону, а прямо на девушку из кустов выскочил… волк!

Тоже ушастым закусить намеревался?

Фидан замерла на мгновение, волк сжался, приготовился к прыжку. Снежинка заржала испуганно и попятилась назад. А у хозяйки только плеть в руках, да кинжал за голенищем.

Фидан размахнулась плетью, знала, что пугаться зверя нельзя. Слабину дашь, и враз станешь его добычей. Но тут у неё из-за спины вылетел серый вихрь.

Ещё один здоровенный волк кинулся на первого, ухватил за шею, повалил на землю. Звери сплелись в клубок, покатились по траве, рычали и грызлись. Фидан в ужасе замерла. От страха у неё и руки, и ноги не слушались. Снежинка скакнула вверх, выбираясь из оврага, и всадница едва кубарем не полетела назад. В последнее мгновение опомнилась и удержалась верхом.

Один из волков заскулил. Фидан обернулась. Из шеи серого хлестала кровь. Волк-победитель лапой тронул труп собрата, понюхал его и уставился на всадницу.

Девушка, зачарованная его взглядом, осадила Снежинку на краю оврага. Кобыла подчинилась, хотя её била крупная дрожь.

Фидан разглядела, что этот волк очень крупный, и уши у него приметные. Сам серый, с сединой, а они чёрные.

Она сообразила, что это был второй. Первый-то ничем особенным не отличался. Вроде бы. Может не разобрала от испуга?

Волк не пытался прыгнуть, напасть на лошадь и всадницу. Он лёг на склоне и смотрел на девушку снизу вверх.

Тут у Фидан будто пелена с глаз спала. Она сжала поводья, и пустила кобылу в галоп. Снежинка неслась обратно огромными скачками, а вслед им со всадницей нёсся волчий вой.

Будто жалобный. Зовущий.

Интерлюдия II. Игра с огнём

Тридцать восемь лет назад. Год четырёх императоров. Александрия Египетская

69 год н.э.

Тьма подкрадывалась мягко и незаметно, словно прилив. Сначала она растворила дальние корабли, затем стерла границу между морем и небом, и вот уже весь город погрузился в синеватые сумерки, лишь кое-где мерцали желтые точки светильников. На мраморных колоннах ещё держался последний отблеск заката, но море уже потемнело, и только редкие блики дрожали на волнах, словно осколки разбитого зеркала.

И стал свет.

Сначала это была крохотная точка на вершине огромной башни, сотворённой гением Сострата Книдского, слабая и робкая, как одинокий светлячок. Будто кто-то зажег маленькую лампадку в бескрайней тьме. Но огонь, питаемый маслом, раздуваемый мехами, быстро набирал силу, и вот уже пламя задышало во всю свою мощь, разгоняя тьму. Медные зеркала, словно послушные слуги ловили каждый луч, умножая и направляя вдаль — туда, где чёрное небо слилось с Великой Зеленью, как называли бескрайнее море прежние хозяева этой части мира столетия назад.

Алатрион стоял, привалившись к колонне на третьем этаже главного здания Библиотеки и завороженно смотрел на тёмную громаду маяка. Здесь не было перил, неловкий шаг и свернёшь шею. Верхний портик — не место для прогулок, но он любил выходить сюда по ночам, ибо из него открывался вид на море.

Солёный ветер приятно холодил лицо, обожжёное злыми лучами солнца на закате, когда он поднялся сюда, повинуясь необъяснимому порыву. Он вновь и вновь начинал этот бессмысленный и безнадёжный поединок, зная, что проиграет.

Он словно кричал беззвучно:

«Я найду!»

Гелиос, а может быть старик Атум, взирал на него равнодушно.

Алатрион вернулся в комнату, где работал уже много дней. Стол завален папирусами. Они грудой лежали и на паре стульев, и на сундуке с плоской крышкой. А стопка глиняных табличек расположилась прямо на полу.

Эти таблички некогда прислал из Вавилона царю Птолемею царь Селевк. Они некоторое время были дружны. А вот их потомки только и делали, что воевали между собой и, в конце концов, взаимно источили два великих царства. На радость Риму.

Таблички в Библиотеке содержались, как диковина. Если в те времена, когда Птолемей Сотер начал собирать знание в Доме Муз, Музейоне, было не так уж сложно найти людей, что могли прочитать их, то теперь, спустя почти четыреста лет, это уже непросто. Древний аккадский язык повсеместно на востоке вытеснен арамейским и греческим. Учёные писцы, способные понимать клинопись — в годах. И скоро наука сия уйдёт в небытие.

Последняя известная клинописная табличка (астрологический текст) датирована 79 годом н.э.

Алатриона научил читать на аккадском один из писцов Ирода Великого.

Врач сел за стол и придвинул к себе папирус. Слева лежала глиняная табличка, древняя, как само время, покрытая трещинами и сколами. Часть клиновидных знаков повреждена и не читается, но то, что ему удалось перевести и выписать, заставило врача вскочить и некоторое время нервно вышагивать взад-вперёд по комнате, а потом отправиться гулять едва ли не по крышам, приводя мысли в порядок.