— Кому на охоте не повезло, тому в любви повезёт! — самоуверенно сказал Саурмаг, — боги две неудачи разом не насылают.

— Точно! — подхватили несколько голосов.

— Да по-всякому бывает, — возразили другие.

— Ха, Саурмаг-столпник! Девкам надо рассказать, как мухи на мёд слетятся на такого мужа, крепкого, да несгибаемого!

— Девки-то видели, чего им рассказывать?

— Фидан, ты не гони его!

Тут вернулся Асхадар и обнаружил, что его место занято. Он громко возмутился. Саурмаг вскочил и выпятил грудь.

— Молодые, — проворчал с улыбкой Сайтафарн, — озоруют. Какого себе хочешь?

— Как бы не зарезали друг друга, — встревоженно сказал Сусаг.

Парни встали нос к носу. Одну руку на пояс, а другую на рукоять ножа. Уступать никто не собирался.

Царь понял, что у молодых кровь вскипела и у кого-то её сейчас пустят. Против его слова. И поспешил вмешаться:

— А ну охолоните оба! Разошлись!

Несколько языгов вскочили их разнимать, но это не потребовалось. Саурмаг, кидая взгляды исподлобья, отступил первым.

Сайтафарн поднял свою чашу из черепа центуриона и громко сказал:

— Выпьем за нашего дорого гостя! За лучшего охотника! За Сусага! Славного витязя, мудрого вождя и моего побратима!

Сусаг важно поднялся, взял чашу с вином, и выпил её одним махом. А следом принял и вторую, ведь славному витязю пристало пить на пиру сразу из двух чаш.

Сарматы одобрительно загудели. Всем по нраву пришлась удаль царя. Остальные гости принялись есть и пить, обсуждать перипетии охоты.

Настало время и царям перекинуться парой слов о делах не слишком радостных.

— Суровые времена настают, не то, что в старину, — негромко проговорил Сайтафарн, — иной раз не знаешь, как поступить. Меняется жизнь, да не к добру эти перемены. По старым, дедовским обычаям жить станешь, да тут же видишь, как молодые обгоняют. А будешь за ними повторять, так засмеют. Скажут, вот, поглядите на старика! Борода седая, а ума не нажил! У внуков совета спрашивает!

— Это ты верно говоришь, — ответил Сусаг, — тёмные времена. Перестали города Степи бояться. Раньше ведь, как было? Едешь к Ольвии, а яуны тут как тут с дарами. Сами к тебе бегут. Бывало и раз, и другой, и третий за лето приедешь, а они всё несут и несут. Последнюю рубаху с себя снять готовы были, ничего не жалели. А теперь что?

— Да вы обленились, — предположил Сайтафарн, — поди уж и стрел боевых не льёте, одни срезни на зверя.

— Нет, брат. Инисмей бы тебе рассказал, каковы урумы. Они платят не потому, что слабы, как яуны. Это совсем другой народ. Платят, а сами как со слугами говорят. И знаешь, что?

— Что?

— Мне иной раз хочется топор взять, да приложить промеж глаз этим голомордым. Но я помню, что они с Децебалом сотворили. Плюнули и растёрли!

— Степь большая, — ответил Сайтафарн, — места для костей хватит.

— Да и не сунутся, — сказал Амазасп, — городские они, жить тут не смогут, как и яуны. Но не в этом дело.

— А в чём?

— В том, что мы сами без них не сможем уже. Вот кинжал этот, сам сказал — сталь урумы ковали. А наши мастера смогут так?

— Красоту наведут поболее, — Сайтафарн мотнул головой в сторону мастерового раба, который спокойно и непринуждённо обгладывал кость.

— А остроту?

Сайтафарн не ответил.

— Мы тут схожи с тобой, — сказал Сусаг, — или у тебя не так? За какую вещь не возьмись, что фибула, что горшок бронзовый — всё от них. А стекло? Ведь диво! Твои люди сделают такое? Чтобы с брызгами, да сотни цветов? Так и яуны не могут! И признай, брат, не мила тебе чаша из глины, когда из стеклянной пил.

— Это я отрицать не буду, — нахмурился Сайтафарн, — но покамест не забыл, какая чаша для степного витязя ценнее.

— Из черепа врага, вестимо, — кивнул Сусаг, — но стеклянная у тебя есть.

— Есть, — согласился царь языгов, — к чему ты клонишь?

— Как тебе торгуется с ними?

— Скверно, — признался Сайтафарн, — хотят много, дают мало. Коней да овец берут, но платят скупо. Есть там, за Рекой, один жадоба. Янтарь любит, за него даёт стальные пластины для панцирей. Вор он, у своих крадёт.

— Тебе за них обидно, что ли? — усмехнулся Сусаг.

— Мне наплевать. Только даёт мало. И янтаря везут мало. На западе главная дорога и торг, но там маркоманны, я с ними сейчас ссориться не хочу.

— И в набег давно не ходил, — кивнул Сусаг.

— Давно. Молодёжь зимой озорует, но я их придерживаю.

— Почему?

— Пусть урумы слово сдержат, — сказал Сайтафарн, — отдадут моё. Так справедливо будет!

Сусаг кивнул. Он знал, о чём царь языгов повёл речь. За отказ в помощи Децебалу Сайтафарн потребовал земли буров. И золотые шахты Децебала на западе Дакии.

— И что? — спросил Сусаг, — обещают?

— Есть у меня тут человек один. Паннонец. Купец. Через него говорил я с новым начальником. Вроде как племянник цезаря, — Сайтафарн сплюнул в сторону, — но без него всё одно не решает. Говорящий свиток послал.

— И как?

— Никак. Жду. Путь дальний.

Сусаг покачал головой. Некоторое время они молчали, только знай себе жирного барана пережёвывали.

— А если откажут? — спросил Сусаг.

Вообще, он понимал, что это не его дело. Но если откажут Сайтафарну, стало быть, и с роксоланами могут так поступить. Сын в это не верил, горячо убеждал отца, что такого не будет.

Он покосился на дочь. Та чему-то смеялась с Асхадаром.

Сайтафарн ударил ладонью по колену.

— Хватит думу думать! Давайте веселиться! Пусть славный Урызмаг опять споёт!

Урызмаг снова вышел на середину, с достоинством поклонился гостям и хозяевам. Одет он был не хуже иного знатного воина. Замшевый кафтан и шапка богато расшиты серебряными бусинами, пояс изукрашен бляшками из серебра с сердоликом. Прежде чем заиграть на фандыре, Урызмаг обратился к пирующим:

— Спою вам, гости и хозяева про времена старые, про витязей храбрых, про подвиги славные. Эта дума не для кручины, а для веселья! Жил в те времена на свете царь Гатал, славен был на войне. Знают его на обоих берегах Данапра! Пусть старики вспоминают, а молодые не забывают!

Он поманил Язадага, тот вышел в круг, а старик ударил по струнам. Язадаг же в свою очередь подмигнул Фидан. И она с места соскочила, ноги сами вперёд вынесли. Что же, пришло время и себя показать. Не только Сусаг удалью славен, но и дочка от него не отстанет.

Сказитель запел, подыгрывая себе на трёхструнном фандыре. Голос у него был на диво силён. Словно обладал он особым даром перенести и в давние времена, и взлететь к самим небесам.

Как в полуденном краю,

Да у моря синего,

Стоит город Херсонес.

Язадаг приобнял за талию Фидан, и они пошли по кругу, пританцовывали, отбивая ритм песни.

Как к воротам Херсонеса

Войско царское подходит,

Из ворот народ выходит,

Гаталу поклоны бьёт!

На серебряном на блюде,

Меч выносят золотой!

Фидан и Язадаг остановились, стали напротив друг друга. Язадаг поклонился девушке, вынул из ножен меч, простой, без украшений, длинный, с кольцом-навершием, перебросил клинок Фидан. Та его легко поймала на лету и завертела над головой, да так споро, что глаза воинов еле успевали его ловить.

Изящно, без видимых усилий, будто не мечом, а платочком махала. Меч блестел в свете костра, со свистом рассекал воздух. А Фидан вертелась на четыре стороны, не сбиваясь и замедляя темпа.

Народ теперь только на неё и глядел, а девушке будто и дела до них не было. Она на Язадага смотрела. Тот не утерпел, и пустился вокруг в пляс. Да так близко от неё, что казалось — сейчас зарубит. Но клинок воина так и не коснулся.