— Ты храбрый парень. Дрался за друга. Мне не хотелось, чтобы тебя забили до смерти.

— Ты мог увести и его.

— Нет, малыш. Я, знаешь ли, не всемогущ.

Дарса покосился на топор в кожаном чехле. Помолчал. Видно было — не поверил. Немного погодя, спросил:

— Что с ним будет?

— Скорее всего оскопят, — Палемон поковырял прутиком угли, — это строго запрещено, но тут на некоторые законы смотрят сквозь пальцы. До Рима, дескать, далеко. Мальчишка без яиц стоит втрое дороже. С пригожим личиком ещё больше. А если вдобавок умеет петь, так и в десять раз. Риск для торгашей оправдан. Если выживет, попадёт в богатый дом. Может быть, проведёт жизнь в роскоши.

Он взглянул на Дарсу. У того дрожали губы.

— Тебе такое вряд ли светит, — мрачно усмехнулся здоровяк.

— Что будет со мной?

— Не знаю, малыш. Но я постараюсь, чтобы с тобой ничего плохого не случилось.

— Почему?

— Что «почему»?

— Постараешься. Зачем я тебе?

— Я пока и сам не знаю, — буркнул Палемон.

Он видел, что такой ответ душевного спокойствия Дарсе не добавил. Мальчик сидел сгорбившись. Несчастного воробья напоминал.

Солнце проползло полпути до зенита, когда лениво развалившийся возле костра здоровяк встрепенулся. За кустами на дороге цокали копыта по гладким камням и поскрипывали колёса. Палемон подхватил своё имущество.

— Пойдём.

Они вышли на дорогу. По ней медленно катилась лёгкая двухколёсная повозка-карпента, которую тащила рыжая лошадка. В повозке сидели две женщины. Обеих Дарса сразу узнал, к ним они вчера приходили. Та, что старше, строгая, держала в руках поводья. Молодая, которая дала им узелок с лепёшками, сидела рядом. Чуть поодаль, но не отставая от повозки, шёл молодой крепкого вида мужчина в серой тунике, с широким кожаным поясом и перевязью, на которой висел меч. За него парень сразу же и схватился, когда Палемон затрещал кустами.

Дарса увидел, что старшая женщина потянула из повозки к себе какую-то палку. Длинную.

Не палку. Копьё.

Однако, разглядев Палемона, затолкала древко обратно. Повернулась к мужчине и как-то мягко махнула рукой, дескать — «расслабься». Тот послушался не сразу.

— Радуйся, Главкопея, — приветствовал женщину Палемон.

Вроде бы это значило — «синие глаза». Синеокая, вот. И ещё на что-то было похоже. Дарса нахмурился, вспоминая эллинские слова. Он знал их довольно много, достаточно, чтобы объясниться, но всё же нередко в речи надсмотрщиков попадались и незнакомые.

Но вот чего память мигом подсунула, так то, что ещё вчера Палемон в доме обращался к женщине иначе. Софроникой её звал. А «синеглазкой» почему?

Да всё просто — глаза у неё и правда были голубые, очень яркие.

Женщине, как видно, приветствие Палемона не понравилось. Она поморщилась.

— Язык у тебя без костей. Когда и где такой болтливости набрался? Всегда ведь молчуном был.

— От братца твоего, — усмехнулся Палемон.

Софроника ничего на это не ответила и посмотрела на Дарсу.

— Давай, мальчик, залезай к нам.

Дарса обернулся на Палемона.

— Лезь, — добродушно разрешил тот, — а я пешком.

Дарсе помогла забраться в повозку девушка, сидевшая рядом с Софроникой.

— Как тебя зовут? — спросила она шёпотом.

Дарса покосился на Палемона и назвал своё имя, на сей раз не пытаясь выдумать иное.

— А меня Миррина, — представилась она, — есть хочешь?

Мальчик кивнул. Девушка развязала полотно на одной из корзинок, что занимали почти всё свободное пространство в повозке и протянула Дарсе лепешку.

Палемон смерил взглядом сопровождавшего женщин вооружённого парня.

— Как звать?

Тот не ответил, сверлил здоровяка глазами, не убирая ладонь с рукояти меча.

— Его Целер зовут, — сказала Софроника.

— Твой?

— Не совсем. Наняла.

— Вот как? Не у Помпония, часом?

— Откуда знаешь? — удивилась Софроника, — ты же не бывал в Филиппах.

— Ну, слухами земля полнится, — усмехнулся Палемон, — кто не знает сего мужа, изобильного телом. Он и сам знаменит, в Македонии точно, а уж мальчики его и подавно. Может уже и в Риме слышали, а, Целер?

Тот не ответил.

— Никто не увязался за вами? — спросил Палемон у Софроники, — из мордоворотов местного начальства.

— Приходили ещё вечером. И утром у ворот смотрели пристально так. Да я им сказала, что знать не знаю никаких мальчиков, они и отстали.

— И денег не спросили?

— О чём-то таком хотели заикнуться, да передумали, — улыбнулась Софроника.

— Видал? — довольный Палемон, посмотрев на Дарсу, ткнул пальцем в небо.

Мальчик ничего не понял. Он недоумённо переводил взгляд с Палемона на Софронику.

— Ладно, потопали, — сказал Палемон, — дорога дальняя.

Софроника легонько стегнула лошадку и колёса, каждое выше Дарсы, заскрипели снова.

Дорога, по которой катилась повозка, от Фессалоникеи сначала шла на север, но потом резко поворачивала на юго-восток, а далее на восток. Была она вымощена камнем. Палемон, бодро топая рядом с повозкой, рассказывал Дарсе, что зовётся она Эгнатиевой, в честь римского проконсула Гнея Эгнатия, который начал её строить. Прокладывали дорогу, как у римлян заведено, легионеры. Трудились аж сорок лет и связали Диррахий на западе с Византием на востоке.

Палемон рассказал, что едут они в город Филиппы, что раньше назывался Крениды, пока его не захватил царь Филипп, сын Аминты. Захотелось царю заграбастать золотые рудники, которыми славилась гора Пангейон.

— Мы её обогнём, она по правую руку от нас будет. Это, брат, гора непростая.

«Как Когайонон?» — чуть не спросил Дарса, но прикусил язык.

— Если бы не она, может у всей Ойкумены судьба была бы другая, — продолжал вещать Палемон.

— Почему?

— Здесь царь Филипп прибрал к рукам золото, что позволило ему с Элладой воевать. Не будь его, сидел бы он себе в Македонии, да с иллирийцами махался. А так гегемоном всех эллинов стал. Ну, почти всех, кроме спартанцев. А сын его, Александр, и вовсе половину Ойкумены завоевал.

Дарса слушал, разинув рот. Его спаситель, казался неисчерпаемым кладезем разных историй и всю дорогу почти непрерывно что-нибудь вещал. Иногда пару слов в его речь добавляла Софроника.

Целер шёл молча, ни на шаг не отставая от Палемона, который, как видно, и вовсе был совершенно не знаком с усталостью. У Дарсы от долгого сидения на доске затекла задница. Женщины-то восседали на подушках, набитых шерстью, а ему не предложили.

Когда Палемон затыкался, начинала щебетать Миррина. Она слово за слово умудрилась вытянуть из Дарсы куда больше, чем тот раскрыл Палемону. Отвечать на вопросы улыбчивой девушки было проще, и она нашла такие слова, от которых мальчик смог сдержаться и не проронил ни слезинки, хотя опять рассказывал о вещах очень горьких.

Палемон сказал мальчику, что до цели их пути ехать шесть дней. Эгнатиева дорога, как скоро убедился Дарса, была весьма оживлённой. Навстречу им неоднократно попадались купеческие телеги, груженые мешками, корзинами и амфорами. Крытые, похожие на сундуки, повозки-реды, настоящие домики на колёсах. И, конечно же, вереницы вьючных ослов и мулов, всадники и пешие странники.

Палемон рассказал, что сейчас дорога ещё не особенно загружена, поскольку на дворе лето и многие путешествуют морем, это дешевле и больше грузов можно перевести, чем на телегах и ослах. Вот осенью и зимой здесь по-настоящему многолюдно.

— Ты где намерен остановиться в Филиппах? — спросила Палемона Софроника.

— Не знаю пока. На месте разберусь.

— Живите у меня.

Палемон посмотрел на неё, потом на Дарсу и твёрдо ответил:

— Нет.

— Почему?

Он промолчал.

Софроника усмехнулась.

— Ладно. Так и знала. Всё такой же упёртый, — она повернулась к служанке, — Миррина, подай-ка вон тот сундучок.

Из сундучка был извлечён небольшой свиток.

— Держи, — Софроника протянула папирус Палемону.

— Что это?

— Рекомендация для тебя. Что ты муж достойный, благонадёжный и сдать тебе жильё можно безопасно.