А ещё топор был богато украшен. Сталь протравлена и в канавки искусно вделана серебряная проволока, сплетавшаяся в изображение чьей-то оскаленной пасти. Что за зверь не разобрать, только зубищи блестят.

— Кто это? — осторожно спросил Дарса, — волк?

Палемон улыбнулся.

— Лев.

— Я видел львов, — тихо сказал Дарса, — золотых и серебряных. У отца на кубке такой зверь был.

— А живых видел?

— Нет.

— Сейчас почти невозможно здесь льва встретить, — согласно кивнул Палемон, — а когда-то было много. Но за морем их по-прежнему видимо-невидимо.

— А ты видел… господин? — это слово далось мальчику непросто.

— Видел, — ответил Палемон, — вот этого мне хороший мастер сделал. На память. У него и имя есть. У льва то есть.

— Правда? Какое?

— Карксар.

«Зубастый».

Говорили они на греческом. Язык этот мальчик знал весьма сносно и даже умел на нём читать и писать. Отец наказ великого царя обучать отроков греческому и латыни успел исполнить только в отношении старшего сына, учением младшего занималась уже мать. Дарса науку сию не любил, норовил убежать пускать в ручье кораблики. Но многое в голове всё же осело.

— И вот что, парень, — сказал Палемон, — ты не зови меня господином. Ты больше не раб. Придём в Филиппы, у властей всё сделаю по римским законам.

— А этим сказал, что покупаешь, — буркнул мальчик.

— Ну а как было иначе? Шеи им всем свернуть? Купил. Если Софроника им заплатит, — усмехнулся Палемон.

— А если не заплатит?

— Да наплевать. Ничего они нам не сделают.

Точно не сделают? В это Дарсе не слишком верилось, поскольку из Фессалоникеи они выбирались чуть ли не бегом. Сначала быстрым шагом пришли в некий дом, где Палемон встретился с какой-то очень красивой тётей, весьма строгого вида, с яркими голубыми глазами. Даже, скорее, синими. Она посмотрела на мальчика так, что он ощутил, будто его, как букашку приподняли на пальце к глазам и повертели со всех сторон.

— Это он? — спросила Софроника.

— Да, — ответил Палемон, — возмутитель спокойствия.

— Что ты намерен делать?

— Мне нужна твоя помощь.

Дальнейший разговор Дарса не слышал, но этот дом они с Палемоном очень быстро покинули. Миловидная девушка сунула здоровяку в руки небольшой узелок с лепёшками и подмигнула мальчику. Далее они направились к городским воротам и миновали их без приключений.

Когда за спиной осталась ближайшая к городу оливковая роща, что росла по обе стороны от мощёной камнем дороги, Палемон свернул в сторону. Неподалёку, шагах в пятидесяти, он остановился возле группы заросших мхом камней. Осмотрелся и, не без натуги сдвинул один из тяжеленных на вид валунов. Под ним обнаружился клад. Завёрнутый в несколько слоёв полотна кожаный футляр. Палемон раскрыл его и извлёк вот этот самый топор. Кинул беглый взгляд и сунул назад. Но под камень прятать не стал, забрал с собой.

Они вернулись на дорогу и зашагали на север. Шли, пока Дарса не начал хромать. Он совсем сбил ноги. Вообще-то был привычен бегать босиком, хоть и сын знатного воина. Слишком мал ещё, чтобы постоянно в сапогах щеголять, их мать выдавала для торжественных случаев, в остальное время Дарса ничем не отличался от детей коматов. Однако за минувшие месяцы мальчик совсем мало ходил — малолетних рабов или везли на телегах, или на корабле. Отвык.

Палемон, увидев, что Дарса спотыкается на каждом шагу, наругал его за молчание. Они свернули в лес. Только сейчас мальчик заметил, что новый знакомый тоже бос, да и вообще одет очень бедно. Как-то это плохо вязалось с диковинным топором, отделанным серебром.

Лес тут был… Да разве это лес? С точки зрения юного дака — так, кусты.

Дарса всё время опасался погони, оглядывался, но Палемон, кажется, совсем её не боялся.

— Заночуем здесь, — заявил он, присмотрев удобную полянку, — вон, сухое видишь? Ветки ломай и сюда тащи.

Он оглядел окружавшие их заросли маквиса и проворчал:

— Не степь и на том спасибо.

Кремень и кресало у Палемона нашлись в том же футляре, где помимо топора лежало еще несколько полезных вещей. Здоровяк высек огонь, скормив искрам найденный сухой мох, а потом тонкие веточки. Вскоре костёр разгорелся.

— Увидят? — опасливо спросил Дарса.

— Наплевать, — беспечно ответил мужчина, — ничего не бойся. Тебя теперь никто не тронет. Здесь мы заночуем. Подождём Софронику.

— Ту женщину? — переспросил Дарса.

— Да. Она утром поедет в Филиппы, и мы присоединимся к ней.

Он развязал узелок и протянул Дарсе лепешку.

— Ешь.

Им передали и флягу из тыквы с водой. Вскоре живот у мальчика перестал жалобно урчать, он пригрелся у костра. Тот пожирал хворост с пугающей быстротой и Палемон, ворча, бродил по округе, рубил и ломал сушняк. Дарсу больше не тормошил, позволив отдохнуть и мальчик впал некое оцепенение, почти блаженное.

Он вновь смотрел на огонь не равнодушно и весёлое пламя снова обещало ему… что-то.

«Всё будет хорошо. Теперь вот точно».

На небе зажглась россыпь звёзд, ярко сиял серебряный месяц убывающей луны.

Палемон, закончив заготовку хвороста, уселся возле огня напротив мальчика. Спрятал топор и достал из всё того же кожаного футляра несколько ножей. Рукояти у них были странными, для руки неудобными — узкое продолжение клинка без деревянных накладок, без какой-либо обмотки. На них в свете костра тоже угадывался узор. И здесь серебро? Странное оружие, а уж какое дорогущее и не представить.

Палемон осмотрел их, попробовал пальцем заточку и убрал. Затем взглянул на Дарсу так, будто впервые увидел и, задал вопрос, который мальчик ожидал давно, но он всё равно застал его врасплох, ибо был произнесён очень странным тоном:

— Ну что. Теперь к делам нашим. Скажи-ка мне, парень, ты кто? Как тебя зовут?

— Пер, — пробормотал Дарса первое, что пришло в голову.

Пер — «мальчик» на гетском.

— Мальчик, не ври мне, — спокойно заявил Палемон на языке гетов, — как тебя мать звала?

— Дарса, — буркнул сын Сирма нехотя.

— Какое хорошее имя, — улыбнулся Палемон, — с таким именем неужели меня боишься? Не бойся и не прячься. Я же сказал — с тобой больше ничего плохого не случится.

Дарса смотрел на огонь.

— Кто твои отец и мать?

Дарса шмыгнул носом. Отвернулся.

Палемон подсел к нему и обнял, провёл ладонью по волосам. Жёсткая могучая лапа. Такая голову, как яйцо расколет. И не ребёнку, а взрослому мужу.

— Ясно. Римляне их убили?

Плечи мальчика вздрогнули.

— Я не римлянин, малыш. Не бойся меня. Расскажи о себе.

И Дарса заговорил. Сначала медленно, помня, что нельзя чужому человеку душу выворачивать, он злым колдуном может оказаться и порчей со свету сжить. Но если имя назвал — тут уж не спастись.

Постепенно, слово за словом, он позабыл об этом, всё больше частил, начал всхлипывать, а в конце концов не выдержал и заревел, не вспоминая более о том, что он сын могучего и достойного воина и показывать такую слабость, да ещё и незнакомцу — великий стыд.

Палемон крепче прижал его к себе, гладил по волосам. Слушал очень внимательно, не перебивая.

Молчал.

Летняя ночь пролетела быстро. Чуть свет Дарса продрал глаза. Костёр ещё не успел догореть. Палемон сидя дремал, опустив голову на грудь.

Мальчик осмотрелся и, осторожно ступая, внимательно глядя под ноги, двинулся к дороге.

— Ты хорошо подумал? — раздался за спиной голос Палемона.

Дарса замер. Обернулся.

— Куда побежишь? До первого доброго человека?

Мальчик не ответил, смотрел исподлобья.

— Тебя этот добряк сердобольно продаст, чтобы ты не сгинул, а прожил долгую жизнь в достойном доме, послушании и сытости, — усмехнулся здоровяк.

Дарса сжал зубы. Процедил:

— Почему ты не забрал Тару?

— Твоего друга? Я здесь не для того, чтобы освобождать всех рабов, малыш.

— А для чего? Почему забрал меня?

Палемон заметил, что мальчик старательно избегает слова «освободил».