Auctoritas — авторитет, влияние, образец для подражания, гарантия.

— Едва ли этого достаточно для обожания.

— Посмотрим.

Луций огляделся в таблинии. В поисках чего-нибудь тяжёлого. Потом ему захотелось разлить масло из лампы и поджечь. Но быстро расхотелось.

Он посмотрел на Алатриона. Тот улыбался.

«Играет. Для него это игра».

— Мы все пытаемся нащупать пределы своей свободы, — ответил стрикс на невысказанный вопрос, — и ты, и я.

— Зачем ты пил кровь этого юноши? Ты хочешь его убить?

— Ни в коем случае. Увы, он мне не принадлежит. Разве что — чуть-чуть. Но про «не пить совсем» она ничего не говорила. А эта кровь… Она прекрасна, Луций. Она не идёт ни в какое сравнение с тёмной рекой того урмиту, что подарил мне солнце. Эта божественная влага — настоящий ихор. В некотором роде. Он сам по себе открывает возможности, о каких я не мог и мечтать. Прежде не так-то просто было надеть поводки на домочадцев Салмонея. Или местных бедолаг. Но теперь… Как насчёт города, Луций? Попробуем?

Ихор — кровь богов.

Он вдруг помрачнел. Процедил как-то невпопад:

— Ах ты, ублюдок…

— Что? — спросил Диоген, жадно ловя любой, малейший признак ослабления поводка.

Алатрион встал. Прошёлся по комнате, скорчив злющую рожу, сжимая и разжимая кулаки.

— Недооценил… Думал, до последнего станет цепляться за эту соломинку…

— О чём ты?

— Девочка мертва, — мрачно проговорил Алатрион, — совсем. Окончательно.

«Девочка? Миррина?»

Нет. Диоген готов был поклясться, что тоже сейчас слышит некие несказанные слова. Имя. Другое.

Алатрион вновь сел за стол и позвал негромко:

— Ликимний.

Странное чувство. Он ведь по большому счёту даже влечения к ней почти не испытывал. Да, недурна собой. Владение ею, безграничное, доставляло удовольствие, глупо отрицать. Но она была нужна лишь для одного и предназначение своё исполнила.

Но она была его собственностью! Его творением, птенцом!

Они поплатятся.

Так как насчёт города?

Вошёл Ликимний. Диоген совсем не удивился, что тот услышал негромкий зов, хотя фармакопол находился на другом конце дома.

— Следи за парнем. Он скоро очухается, может начать чудить. Будь внимателен.

Горбун склонил голову.

«А что, этому бедняге, из которого ты ещё и, поди, целый кувшин крови высосал, нельзя вот так просто велеть уснуть и не дёргаться в путах? Его тебе приходится связывать?»

— Ты слишком громко кричишь, Луций, — сказал Алатрион, повернувшись к Диогену, — но мы с тобой отточим и эти навыки, обещаю. Но после. Сейчас нужно забрать, наконец, младшего. Эта возня слишком затянулась, пора заканчивать. А напоследок кое-кого наказать. Ты будешь сопровождать меня.

Такого ужаса Тиберий не испытывал, наверное, никогда в жизни. Даже в кастелле бревков. Ему будто голову стальным обручем сжали, он оглох, едва не ослеп, в глазах мерцало что-то ядовито-жëлтое. Обливаясь холодным потом, Тиберий куда-то бежал, орал. Его несла толпа, а ноги едва держали. Уже на выходе из театра он вспомнил про Руфиллу. Она осталась там, на верхних рядах. Некоторое время он прижимался к стене парода, пытаясь удержаться под напором обезумевшей толпы. Мысли путались. Его сейчас будто варвары конями рвали на части.

Бежать? Спасать свою драгоценную шкуру? Или выручать жену?

Он так ни на что не решился. Да и как прорваться сквозь обезумевшую толпу? Невозможно. Кому-то пару раз съездил по роже, получил в ответ. Но с места его не сдвинули. Он буквально слился с этой стеной, не оторвать.

Ему повезло. Руфиллу тоже вынесла толпа. Живую. Тиберий выл, выкликая имя жены. Она услышала. Бледная, насмерть перепуганная, в разорванной на спине столе — кто-то за неë цеплялся. Они коротко обнялись, а потом бежали.

В памяти не отложилось, как добрались до дома. Перед глазами всë тряслось, мельтешило.

Дома Тиберий запер входную дверь. Но засова ему было мало, он подтащил к ней тяжëлый стол и лихорадочно думал, чем бы его завалить.

— Тиберий, — всхлипнула Руфилла, — давай уедем? На мельницу?

— Как ты уедешь сейчас? — огрызнулся он, — там тварь эта! Пешком побежишь?

У них не то, что лошади, даже ослика не было. Только возчика нанимать. Какие в этом хаосе возчики?

Тиберий велел жене закрыться на втором этаже, а сам засел в таблинии. Стучал зубами, положив перед собой на стол спату. А чтобы сердце унять — выпил. Потом ещё. И ещë. К вечеру нажрался до невменяемого состояния. Как Руфилла выскользнула из дома, он не видел.

Зато заметил, как вернулась. Под утро. Легла в постель.

— Ты где была? — проговорил он заплетающимся языком.

— На таинстве.

— С этими своими изиачками? Что вы там делали?

— Тебе нельзя о том знать. Иди в гостевую комнату спать.

— Это ещё почему?

Он пожирал глазами грудь жены под тонким покрывалом. Вздымалась она весьма волнительно.

Чем они там занимаются, эти бабы? Он давно уже изводил себя, выдумывая всякие омерзительные развраты и оргии на мистериях Исиды. Может отдаются рабам или, ещё хуже — гладиаторам? А то и вообще — ослам. С этих изиачек станется.

Винные пары требовали немедленно восстановить мужскую власть, низвергнуть влияние этой бабьей сходки. Тиберий отшвырнул покрывало, навалился на жену, раздвигая ей ноги. Но не тут-то было. Руфилла хрупкостью не отличалась. Дама в теле. Тиберия она отпихнула, столкнула на пол.

— Нельзя! Богиня запретила нам мужей к себе подпускать! Сорок дней! Поститься велела! Город осквернила злая сила, очистительные таинства нужны!

Тиберий зарычал и ринулся на приступ. Ему почти удалось развернуть Руфиллу задницей, но она дотянулась до кувшина на столе возле кровати и разбила его о голову мужа. А потом вытащила оглушенного из спальни. И подперла дверь кроватью.

Рука у неë была тяжëлая.

Очухавшись, Тиберий попытался встать, но оступился и скатился по лестнице, чудом не свернув себе шею. Его трясло от злости.

Вот же сука! Как она посмела⁈

«Когда стану дуумвиром, разгоню к воронам этих катамитов с раскрашенными глазами, не позволю портить наших баб! Настоящие римские боги для настоящих римлян!»

И Руфиллу он всë равно сейчас нагнёт. И никакие исиды ему не указ. Женщина должна чтить своего мужа и господина.

Только надо ещë выпить. Чтобы не двоились ступеньки. А то непонятно, куда наступать.

Шатаясь, он вернулся в таблиний и за один присест высосал половину ойнхойи. Другую разлил, кувшин разбил и растянулся на полу, провалившись в глубокий сон.

Проснулся он почти в полдень. Его вырвало. Вот и получился тот самый «грязный пол», о котором жёнушка мечтала. Тиберий позвал рабов и Руфиллу. Никто не откликнулся.

Голова гудела. По ней будто не разок кувшином с водой зарядили, а непрерывно молотом били. Пол с потолком постоянно менялись местами.

И какой-то необъяснимый зуд покоя не давал.

Встань. Иди. Сделай.

Этот призыв не был облечëн в слова. Возбуждение, сплетëнное с зовом откуда-то извне. Он тоже — без слов. А может это вовсе не призыв.

Тиберия одолел жуткий сушняк. Сейчас бывший декурион ощущал себя путником в пустыне, измученным жаждой. Он видел оазис. Голубое озеро в тени буйной зелени.

Глядя на него, невозможно стоять на месте. Даже если нет сил.

Иди.

Нужно идти.

Тебе будут мешать.

Они не хотят, чтобы ты утолил жажду.

Это плохие люди.

Убей их.

Тиберий встал, вынул спату из ножен и вышел из дома. На кувшин с водой на столе, оставленный заботливой женой, не обратил внимания.

Палемон очень надеялся, что его запрут и оставят одного. Видел — железные прутья решëтки — помеха преодолимая. Он бы их разогнул.

Но Калвентий не ушëл. Сел на стул напротив. А возле двери встал стражник с копьëм.