Палемон тоже улыбнулся через силу.

— Они оба у него, Мусорщик. Бергей и Диоген. И он… силён. Накачан силой, будто эолипил Герона паром. И благодаря мальчику станет сильнее.

Эолипил — паровая турбина Герона Александрийского.

— Ещё посмотрим, кто кого.

— Другого не остаётся, — произнесла Софроника, — но я уже не смогу вернуться так скоро, чтобы помочь тебе. Если только…

— Что? — наклонился он к её лицу.

— Проводник… Если будет проводник…

Она таяла на глазах. Ксенофонт запрыгнул на её постель и заурчал.

— Не надо, Кадфаэль. Мне не поможешь. Выполни своё предназначение.

Она посмотрела на Палемона.

— Позови Миррину. Хочу проститься.

Палемон выскочил за дверь.

Когда он вернулся с Мирриной, та было бросилась к патронессе, но Палемон удержал девушку за плечи.

— Нет, девочка моя… — прошептала Софроника, — обнять меня ты не сможешь.

По щекам Миррины градом хлынули слёзы. От Софроники осталась лишь полупрозрачная оболочка.

— Сейчас я хочу рассчитаться с долгами, — сказала Софроника, — Миррина, в таблинии, на столе лежит свиток с завещанием. Этот дом и лавка теперь принадлежит тебе, позаботься о других слугах. Я хотела, чтобы вы вдвоём с Луцием получили моё наследство, но не судьба.

Миррина рыдала, размазывая слёзы по щекам.

— Борись, Мусорщик. Змея не должна их получить. Никого из них.

— Прощай, Владычица, — произнёс он печально.

— Ненадолго, Палемон… — последние слова уже были едва слышны, — ненадолго…

Фигура Софроники растаяла в воздухе.

Афанасий хотел остаться, но Палемон чуть ли не силой выпроводил его домой:

— День сегодня был тяжёлый, а что завтра будет, страшно и представить. Лучше пока отдохни.

— Я и тут могу, — сказал пекарь.

— Я не гоню тебя, — покачал головой Палемон, — и помощь твою приму с радостью. Но пока можно, лучше сходи домой. Родных проведай.

Афанасий пребывал в полнейшем смятении чувств. То, чему он стал свидетелем в последние дни, а особенно часы, могло выбить землю из-под ног у кого угодно.

— Как там она? — спросил он у Палемона.

Тот покачал головой и после этого ещё настойчивее принялся пекаря выпроваживать «отдохнуть». Афанасий понял, что от него ничего не добьётся, и подступился было к заплаканной Миррине, но и та ему ничего не сказала, лишь снова разрыдалась, оставив пекаря с подозрениями, что вдова умерла.

Выйдя из дома, он вспомнил о Фероксе и Ретемере, которым помогал выбраться из театра. Надо бы выяснить, как они, ведь оба ранены, и весьма серьёзно. К сожалению, он понятия не имел, где их сейчас искать. Там, в толчее и суматохе, стремясь вернуться обратно в театр, он перепоручил заботу о раненых буквально первому встречному, кто, как ему тогда показалось, столь же неравнодушен к страданию ближнего, хотя и не христианин. Просил помочь им добраться до дома Мофия Эвхемера.

Однако, как выяснилось, врач их не видел. В тот день ему пришлось оказывать помощь многим людям, но среди них не было доктора и гладиатора. Афанасий корил себя и рвался искать, но домашние не пустили.

Они, а также все соседи, братья во Христе, встретили главу общины в большом страхе. Никого из них, разумеется, в театре не было, но слухи о случившемся распространились по городу со скоростью лесного пожара. Община хоть и старалась обособиться, но не настолько, чтобы люди ведать не ведали, что происходит вокруг. Многие, скрывая веру, с соседями-язычниками продолжали общаться, как ни в чём не бывало.

— Что случилось-то?

— Говорят, бес в человека вселился, — сказал один из мужчин, — язычники идола своего славили, бабу-демоницу, вот беса и вызвали.

— Что же теперь будет, Афанасий?

— Молитесь, братья и сёстры, — отвечал пекарь, — и укрепитесь сердцем. На всё воля и милость Господня.

— Ты видал ли, как злы римляне? Оружных людей на улицах не счесть.

В городе и правда было полно солдат. И «Бодрствующих» и стационариев. Видать, после того ужаса, что творился в театре, никому из них начальство не дало отдыха.

И все дёрганные, на взводе. Пока Афанасий до дома дошёл, трижды с расспросами прицепились. Кто таков? Куда идёшь и за каким делом?

— Харитон? Ты здесь ли? — позвала Евдоксия.

Из-за спин единоверцев выглянул рослый молодой мужчина.

— Здесь я, тётушка Евдоксия.

— Скажи, что начальники-то говорят?

— Да я ведь сам не знаю. Всю ночь по улицам ходили, с утра отсыпался.

Этот молодой человек был добровольцем, служившим в рядах «Бодрствующих», по ночам город от пожаров берёг. Мало кто из общины имел дело с властями, но Афанасий сам парня благословил. Занятие сие достойное, но самое главное — находясь поближе к начальству, Харитон мог вовремя упредить единоверцев, ежели язычники вознамерятся устроить очередные гонения.

Приходилось ему и людей бить, воров, застигнутых с поличным, да буйных пьяньчуг. Афанасий отпускал сии грехи, ибо во благо ближних они совершались, дабы не разоблачили римляне в Харитоне христианина.

— А что, если обвинят нас, как Матереубийца? — дрогнувшим голосом спросила одна из женщин.

Многие перекрестились. Вспоминали сейчас родичей, погубленных Нероном по облыжному обвинению в поджоге Рима.

— Я этого не допущу, — насупился Харитон.

— Против своих пойдёшь? — спросил кто-то из мужчин.

— Они мне не свои! — рассердился молодой человек.

— Ну будет вам! — повысила голос Евдоксия, — нашли время!

Афанасий не нашёл ничего лучше, чем процитировать Павла, послание к эфесеянам:

— Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных.

Он утешал и укреплял дух единоверцев, а сам не мог отделаться от мысли, что навряд ли ныне именно они в большей опасности, нежели те, кто остался в доме Софроники. Пока Палемон находился в её комнате, закрыв дверь, Афанасий расспросил Тзира, что это за женщина, которую они принесли и почему-то облекли в путы.

То, что старый воин кратко ему поведал, совсем лишило Афанасия покоя. Утешая единоверцев, он себя бранил, ибо сознавал — речи его стали путанными, рассеянными. Не мог отделаться от мысли, что не здесь ныне сейчас ему должно быть, а там, рядом с Палемоном, Дарсой, Мирриной и Тзиром. Ибо именно туда явятся духи злобы поднебесные. В том, что произойдёт сие, он не сомневался.

Утро, однако, всё расставило по своим местам. Господь ясно указал — оказался Афанасий на своём месте, там, где и следовало. Ибо едва забрезжил рассвет и настало время ставить хлеб в печи, в термополий вошёл Диоген.

Сердце пекаря забилось часто. Он вытер перепачканные мукой руки о фартук и сказал, не таясь:

— Вот и ты! Слава тебе, Господи, живой! Уж как мы перепугались-то! Куда же ты сбежал? — тут пекарь спохватился, — ведь, поди, не знаешь ещё? Спасли мы Миррину! С Божьей помощью!

Он хотел, совсем позабыв об осторожности, воздать хвалу силе молитвы, но осёкся. Луций повёл себя странно. Остановился на пороге, поморщился и приложил ладонь ко лбу, словно одолевала его сильнейшая головная боль.

— Да-да… Я рад… Я ненадолго. Только сказать. Афанасий, передай Палемону, пусть он выйдет прямо сейчас через Неапольские ворота. У первой гермы его будут ждать.

— Кто? — удивился Афанасий.

— Он поймёт, — ответил Луций и добавил, — не нужно брать оружия и никого с собой тащить. Пусть приходит один.

Сказав это, Диоген вышел прочь.

Афанасий выскочил за дверь и увидел, как Диоген быстро удаляется по улице. Как раз в сторону Неапольских ворот. Пекарь дважды окликнул Луция, но тот не остановился и не обернулся.

Афанасий снял фартук и поспешил к дому Софроники. Число солдат на улицах вроде даже и не уменьшилось.

Палемон, выслушав пекаря, поблагодарил его и велел возвращаться. А сам заглянул в дом, коротко сказал несколько слов Тзиру (и, как показалось Афанасию, кому-то ещё), после чего вышел и отправился на встречу.