Самое время двигаться.

Я встала.

Ноги еще были ватными, но уже не так предательски дрожали. Подошла к зеркалу, быстро оценила отражение и недовольно скривилась. Полное королевское облачение для прогулки в западное крыло не годилось. Слишком торжественно. Слишком заметно. Слишком похоже на официальную демонстрацию.

Мне нужно было другое.

Не слабость.

Не пышность.

Не парад.

Я дернула за шнур у стены. Через минуту в комнату вошла одна из молодых служанок — та самая, что утром боялась даже дышать рядом со мной.

— Ваше имя? — спросила я.

Она вздрогнула.

— Илина, ваше величество.

— Илина, мне нужно другое платье. Без шлейфа, без лишних украшений. Теплое. И плащ.

Она моргнула, явно не понимая, зачем королеве вдруг понадобилось что-то удобное.

— Да, ваше величество.

— И еще. Никому не говорить, куда я иду.

Девушка побледнела.

— Но… если спросят…

— Ты не знаешь.

— Да, ваше величество.

Через четверть часа я уже была одета иначе. Все еще дорого, все еще по-королевски, но куда проще: узкое платье цвета зимнего неба, тяжелый пояс из серебристых звеньев, теплый плащ с меховым воротником. Корону я оставила — к сожалению, снять ее без боли все равно не удавалось, а идти без нее означало бы дать лишний повод для сплетен. Зато волосы собрали частично, чтобы не путались и не делали из меня хрупкую фарфоровую статую.

В таком виде я стала себе нравиться больше.

Не жертва.

Не кукла.

Не ледяной экспонат.

Женщина, которая идет туда, куда ей давно запретили входить.

Я вышла без свиты.

Илина побелела так, будто собиралась упасть в обморок вместо меня, но промолчала. Морвейн, к счастью, поблизости не оказалось. Или, наоборот, оказалось слишком много ее невидимого участия, чтобы меня остановить. Неважно.

Главное — я шла одна.

Западное крыло оказалось другой частью того же мира.

Если восток, где располагались мои покои, был строгим, почти монашески-холодным, то здесь дворец менялся. Оставался снежным, величественным, ледяным — но в деталях проступала чужая рука. Больше мягкого света. Больше живых цветов в высоких вазах — белых, зимних, но все же цветов. На подоконниках стояли чаши с ароматическими смолами, и воздух был чуть теплее, чуть гуще, пах не только морозом, но и пряной сладостью.

Будто кто-то очень старательно пытался отогреть место, которому сама архитектура велела быть холодным.

Ее запах.

Ее вкус.

Ее след.

Прекрасно.

По дороге мне встретились двое слуг. Один уронил поднос. Вторая девушка едва не присела до пола, кланяясь так быстро, что чуть не зацепила юбкой лестничную балясину.

— Где леди Эйлера? — спросила я у них.

Они переглянулись.

— В зимней гостиной, ваше величество, — прошептала девушка.

Я кивнула и пошла дальше, слыша за спиной нервное шуршание и шепот.

Зимняя гостиная нашлась в конце длинной галереи, где вместо одной стены были сплошные арочные окна с видом на снежные сады и дальние башни. Двери туда стояли распахнутыми.

Я остановилась на пороге.

И сразу поняла, почему Морвейн предупреждала.

Эйлера не просто оправилась от утреннего замешательства.

Она подготовилась.

Комната выглядела так, словно никогда и не принадлежала чужому дому. Мягкие кресла, синие огни в камине, белые меха, хрустальные чаши с фруктами, которых я в этом климате вообще не ожидала увидеть, два открытых альбома с акварелями на столике, музыкальная шкатулка, тихо выводящая мелодию, слишком теплую для ледяного дворца. И в центре всего — сама Эйлера.

Она сидела у окна, листая книгу. Не в вызывающем алом, как во вчерашнем воспоминании, а в мягком кремово-сером платье, которое делало ее почти невинной. Почти.

Она подняла глаза еще до того, как я переступила порог.

И не встала.

Вот это уже было красиво.

Не грубость.

Не скандал.

А крошечное, безупречно рассчитанное нарушение.

Ровно такое, чтобы запомнилось.

— Ваше величество, — сказала она спокойно. — Не ожидала видеть вас здесь.

— Зато я как раз ожидала увидеть вас именно здесь.

Только теперь она закрыла книгу и поднялась. Медленно. Слишком медленно.

— Если бы я знала о вашем визите, приказала бы приготовить чай.

— Не утруждайтесь. Я пришла не пить.

Я вошла в гостиную и осмотрелась без спешки, давая ей понять: вижу все. Каждый плед. Каждый светильник. Каждую мелочь, которой она уже начала врастать в это крыло.

Эйлера проследила за моим взглядом и чуть заметно улыбнулась.

— Вам не нравится, как я устроилась?

— Меня больше интересует, кто дал вам право устраиваться.

Она подошла к камину и остановилась у синего огня, положив ладонь на мраморную полку. Очень правильная поза. Спина прямая, лицо мягкое, голос спокойный. Так разговаривают женщины, которые никогда не позволят себе выглядеть виноватыми.

— Ваш супруг, — сказала она. — Но, думаю, вы и без меня это знаете.

Слова были простыми. Но за ними стояло намерение.

Не «король».

Не «его величество».

А «ваш супруг».

Удар на личном поле.

Я медленно сняла перчатку с правой руки и положила ее на столик рядом. Дала себе секунду не для эффектности — чтобы не ответить слишком резко. Здесь нельзя было идти напролом. Эйлера жила такими разговорами. Она ждала либо скандала, либо боли. Обоим я решила не давать удовольствия.

— Странно, — сказала я. — Обычно женщины, которых приглашают в чужой дом, стараются хотя бы первое время помнить, что они в гостях.

В ее глазах мелькнул огонек.

— А если хозяин дома сам просит чувствовать себя свободно?

— Тогда умная женщина все равно не забывает, что в доме есть хозяйка.

Эйлера чуть склонила голову.

— Вы сейчас о титуле или о браке?