Морвейн без всякой паузы ответила:

— Эйлера тоже ищет.

Силья успела до света отнести записку в старую лекарскую кладовую.

Перехватить не удалось, но маршрут подтвержден.

И еще: на кухнях пошел новый слух.

— Какой?

— Что после зимнего сада король спит не у себя.

Я прикрыла глаза.

— Боже.

— Да, — сухо согласилась Морвейн. — И если верить кухне, дальше версии расходятся: кто-то считает, что он вообще не спит, кто-то — что охраняет вас сам, кто-то — что это знак возвращения истинной пары.

— Прекрасно.

Народ творчески развивается.

— Хотите опровержение?

Я посмотрела на нее внимательно.

— Нет.

Но и подтверждения им тоже не давать.

Пусть живут в неопределенности.

Она полезнее.

— Поняла.

Я подошла к окну.

— Сегодня я сама пойду к Эйлере.

— Открыто?

— Да.

— С охраной?

— Нет.

Морвейн промолчала секунду.

— Это риск.

— Это необходимость.

Если я приду с охраной, она включит роль униженной женщины, на которую давит законная королева.

Если я приду одна, у нее не останется никого, за кого можно спрятаться.

Только она и я.

— А если она попытается ударить?

— Не ударит.

Не сейчас.

Сейчас ей нужно понять, сколько именно я знаю.

Морвейн кивнула.

Снова без спора.

Потому что и сама уже видела Эйлеру такой же ясно, как и я: опасная, расчетливая, поздно понявшая, что ее тоже вели в темноту не до конца.

— Тогда сперва завтрак, — сказала она. — Иначе к концу разговора вы будете резать не правду, а людей.

— Очень ценный совет.

— Я дорожу вашим остроумием меньше, чем вашим пульсом.

— И за это ты мне нравишься.

На завтрак он действительно ждал меня.

Не в общем зале.

В боковой утренней столовой, где было слишком мало пространства для королевских ролей и слишком много света для удобной лжи. За окнами — снег, на столе — хлеб, бульон, темное варенье, чай, фрукты, которые каким-то чудом не замерзали в этом доме.

Он уже сидел.

Без плаща, без совета, без свиты.

Только он, я и тарелки, словно мы вообще могли позволить себе такую роскошь, как обычное утро.

Я села напротив.

— Значит, сегодня ты ешь как человек? — спросил он.

— А ты все еще надеешься, что это делает меня безопаснее?

Он чуть усмехнулся.

— Нет.

Но хотя бы снижает шансы, что ты упадешь в обморок посреди очередного разоблачения.

— Какой очаровательный уровень заботы.

Некоторое время мы ели молча.

И это молчание было не неловким.

Просто взрослым.

Слишком много сказано накануне, чтобы каждую секунду забивать словами.

Потом я сказала:

— Сегодня иду к Эйлере.

Он сразу поднял взгляд.

— Одна?

— Да.

— Нет.

Я отломила кусок хлеба.

— Ты становишься предсказуем.

— А ты — самоубийственно упрямой.

— Не в этот раз.

Она не ударит.

Она будет торговаться.

Он поставил чашку.

— И почему ты так уверена?

— Потому что я не пойду к ней как соперница.

Пойду как женщина к женщине.

И напомню, что Ревна считает ее переходом, а не будущим.

Он некоторое время смотрел молча.

— Это сработает.

Не вопрос.

Вывод.

— Да.

— И ты хочешь, чтобы она выбрала тебя как меньшую опасность.

— Нет, — сказала я. — Я хочу, чтобы она выбрала себя. Просто мой путь к выживанию совпадет с ее интересом лучше, чем путь Ревны.

Он кивнул.

Потом спросил:

— А если она все-таки решит, что лучше убить тебя сегодня, чем говорить?

Я вытерла пальцы салфеткой.

Подняла взгляд.

— Тогда ты, надеюсь, наконец получишь свою возможность перестать быть разумным.

Он не улыбнулся.

И, к сожалению, это тоже было честнее любых шуток.

— В полдень, — сказал он. — Если к полудню ты не выйдешь, я вхожу.

— Как трогательно.

Ты стал почти часами.

— Не спорь.

— Даже не собиралась.

Полдень — разумный срок.

Я поднялась первой.

Он тоже.

И на секунду расстояние между нами снова стало тем опасным пространством, в котором слишком легко забыть, сколько именно мертвых лежит у нас под ногами.

— Не перепутай боль, — сказал он вдруг.

Я замерла.

Значит, зеркало шепчет не только мне?

Или он просто слишком хорошо уже читает меня сам?

— Я стараюсь, — ответила тихо.

И ушла.

К западному крылу я шла одна.

Специально через видимые галереи, не тайными путями. Пусть видят. Пусть считают. Пусть знают: королева идет не к любовнице мужа, а к женщине, которая слишком долго думала, будто ее собственная история еще не начала рушиться.

У дверей Эйлеры меня встретила Силья.

Маленькая, сухая, с тем самым бесцветным лицом, которое может принадлежать как незаметной горничной, так и человеку, видевшему слишком многое. Она побледнела, увидев меня, но кланялась без дрожи. Значит, характер есть. Хорошо.

— Леди Эйлера принимает? — спросила я.

— Ваше величество… леди не ожидала…

— Это не ответ.

Силья сглотнула.

— Да, принимает.