— Он правда хотел забрать меня не силой.

Не вопрос.

Наблюдение.

Я поняла, о ком речь, сразу.

— Да.

— Но мог бы.

— Да.

— И не сделал.

— Да.

Она отвела взгляд к окну.

— Это глупо, но меня это злит больше, чем если бы сделал.

Я почти усмехнулась.

Почти.

— Это не глупо.

Это очень похоже на него.

Она быстро посмотрела обратно.

— Ты его любишь?

Вот так.

Без разгона.

Без красивых мостиков.

Молодец.

Очень моя дочь.

У меня внутри все сжалось так резко, что на секунду захотелось просто рассмеяться от безумия момента.

Первая ночь.

Первый разговор.

И сразу туда, куда я сама последние главы не давала себе дышать.

Но нет.

Она заслужила честность.

Пусть даже страшную.

— Да, — сказала я.

Потом, пока она не успела поставить на это слишком простую печать, добавила: — И нет.

И не так.

И слишком поздно.

И слишком сложно.

То есть да — в живом, человеческом смысле.

Но вокруг этого столько крови, вины, памяти и старого льда, что назвать это просто любовью было бы ложью.

Она молчала.

Видимо, ожидала либо полного отрицания, либо красивой формулы.

Получила меня.

Сочувствую.

— А он тебя? — спросила она.

— Да.

На этот раз без паузы.

Потому что это уже было проверено слишком многим.

Слишком дорогой ценой.

Слишком ужасным способом.

Марена поджала губы.

— Тогда почему он позволил другой женщине быть рядом?

Вот оно.

Вот то, что неизбежно должно было прийти.

Не как придворная сплетня.

Как дочерняя логика.

Если любил — почему пустил другую?

Я посмотрела на свои руки.

Потом на нее.

— Потому что мужчины иногда делают самые страшные вещи не когда не любят, а когда пытаются спасти тем способом, который им внушили как единственно возможный.

И потому что он слишком долго верил, будто холод — это зрелость, а жертва живого — защита.

Марена нахмурилась.

— Это звучит как оправдание.

— Нет.

Это звучит как приговор без удобного злодейства.

Иногда это хуже.

Она молчала.

Долго.

— Иара говорила, что короли всегда выбирают порядок.

Даже в любви.

— Чаще всего да.

— А он?

— Он выбрал порядок слишком много раз.

И именно поэтому я на него так злюсь.

Она кивнула.

Очень медленно.

Хорошо.

Значит, не идеализирует.

И не демонизирует.

Уже лучше, чем я ожидала в первую ночь.

Потом она спросила другое:

— Ты правда не будешь везти меня во дворец сразу?

— Нет.

— Даже если там безопаснее?

— Во дворце сейчас не безопаснее.

Во дворце больше легенд, больше глаз, больше тех, кто уже начал писать твою историю без тебя.

Сначала — тишина.

Потом — выбор.

Она смотрела очень долго.

Потом вдруг сказала:

— Ты все время говоришь “выбор” так, будто сама его у меня уже однажды украла.

Удар.

Чистый.

Неожиданный.

И совершенно справедливый.

Я медленно выдохнула.

— Не я.

Но мир, в котором я сейчас стою, — да.

И именно поэтому я так за это цепляюсь.

Потому что знаю цену.

Она кивнула.

И вдруг, после паузы, спросила почти шепотом:

— А если я выберу не вас?

Боже.

Я заставила себя не отвернуться.

Не спрятаться в окно.

Не сделать вид, что не поняла.

— Тогда ты все равно останешься той, за кем я пришла, — сказала тихо. — Мне может быть от этого очень больно. Но я не превращу эту боль в право снова тащить тебя туда, где мне удобнее.

На этот раз слезы появились у нее раньше, чем она успела их спрятать.

Совсем чуть-чуть.

И тут же стерла ладонью.

Зло.

Стыдно.

Как привыкшая выживать.

— Она никогда так не говорила, — сказала Марена.

— Кто?

— Иара.

Она все время говорила про “верный путь”, “нужную форму”, “правильное время”.

Даже когда была добрая.

Я подалась вперед.

Совсем немного.

— Она могла любить тебя.

Но любить внутри чужой цели.

Это не одно и то же.

Марена закрыла глаза.

Потом открыла.

— Я не знаю, ненавижу ли ее.

— И не надо решать сегодня.

Ненависть — тоже форма узла.

Не позволяй ей первой определить тебя.

Она усмехнулась едва заметно.

Очень устало.

— Ты все время говоришь как будто режешь веревки.

— Да.

Потому что я слишком долго жила в них сама.

Тишина.

Печь тихо потрескивает.

Снег у окна.

Ночь, которая стала уже не вражеской, а просто очень длинной.

Потом Марена медленно потянулась к плащу, лежащему рядом.

Провела пальцами по ткани.

Не смотря на меня.

— Он пахнет знакомо, — сказала.

И тут же быстро добавила: — Меня это раздражает.

Я почти улыбнулась.

— Меня тоже многое в нем раздражает.

Это не мешает запаху делать свое дело.

На этом она неожиданно тихо фыркнула.

Почти смех.

Совсем слабый.

И в эту секунду я поняла:

да, она не моя еще.

Но уже и не совсем чужая.

Иногда этого достаточно, чтобы пережить ночь.

— Как мне тебя называть? — спросила я.

Она замерла.

Потом подняла глаза.

— А как ты хочешь?

— Это не ответ.

— Я знаю.