И именно это сейчас было нужно.

Внутри нас уже ждали.

Морвейн, разумеется, успела раньше.

Лекарь — тот самый, умный настолько, чтобы молчать там, где у других начинается паника.

И двое людей внешней стражи, которых я знала хотя бы по лицам, а значит, могла не тратить силы на лишнее подозрение в первую минуту.

Когда мы вошли, тепло от печи ударило в лицо почти болезненно. После оврага и Белого двора это было похоже не на уют, а на нападение.

Марена остановилась на пороге.

Мгновенно.

Как дикий зверь у нового укрытия.

Я заметила это сразу.

И — слава богу — Морвейн тоже.

— Здесь только три комнаты, — сказала она спокойно, не делая ни шага навстречу. — Эта общая. Справа малая спальня. Слева — комната у внутренней стены.

Ты можешь выбрать любую, где тебе будет легче.

Не “леди”.

Не “девушка”.

Не “наследница”.

Очень хорошо.

Марена перевела взгляд на меня.

— Я не буду спать с ней в одной комнате.

Удар.

Ожидаемый.

Но все равно удар.

Я кивнула сразу.

— И не надо.

Он, стоявший за моей спиной, едва заметно напрягся.

Потому что услышал в этом не только отказ мне.

Отказ дому.

Отказ семье.

Отказ всему сразу.

Но промолчал.

Умница.

— Тогда левая комната, — сказала Морвейн.

— Хорошо, — ответила Марена. Потом быстро добавила: — И без запоров снаружи.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.

Даже сейчас.

Даже после клятвы.

Она первым делом думает не о постели, не о еде, не о тепле.

О замке снаружи.

Боже.

— Без запоров, — сказала я тихо. — Только изнутри, если захочешь сама.

Она кивнула.

Не глядя.

И пошла в левую комнату, так и не снимая его плаща.

Только когда дверь за ней закрылась, я поняла, насколько у меня дрожат ноги.

Не от страха.

От того, что все это наконец стало реальным.

Не письмо.

Не имя в книге.

Не временный груз.

Не Марена в чужом ритуале.

Живая девушка за тонкой деревянной дверью.

Та самая.

Я сделала шаг к стене и только теперь позволила себе опереться.

Он подошел сразу.

Но не коснулся.

— Ты в порядке? — спросил тихо.

Я коротко усмехнулась.

— Нет.

Но, кажется, уже поздно ожидать чего-то другого.

Лекарь, очень разумно делая вид, будто занят только настоем, тихо сказал:

— Ей нужен сон.

Вода.

И чтобы никто не давил вопросами до утра.

После такого срыва память и тело могут ответить как угодно.

— Нет, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я выпрямилась.

— До утра нельзя.

Они уже запустили северную легенду. К утру дворец начнет дышать чужими версиями. Если я не поговорю с ней сейчас, первый же следующий голос может снова сказать что-то за меня.

Морвейн не спорила.

Только спросила:

— Одна?

— Да.

Он резко поднял голову.

— Нет.

Я даже не посмотрела на него.

— Не начинай.

— Это не…

— Именно это.

Нет.

Морвейн сказала очень спокойно:

— Он прав только в одном: после Белого двора она может сорваться от любого лишнего давления.

Если ты пойдешь сейчас, иди не как мать, не как королева и не как человек, который ждал этого десять лет.

Иначе она закроется.

Я перевела на нее взгляд.

— А как?

Морвейн помолчала.

Потом ответила:

— Как первая взрослая, которая действительно даст ей право сказать “нет”.

Очень хорошо.

Очень больно.

И абсолютно верно.

Я кивнула.

— Тогда так и пойду.

Он сделал шаг ближе.

Только один.

— Если она позовет…

— Я знаю.

— Нет, — сказал он тише. — Я имею в виду не тебя.

Если она позовет меня и не тебя…

Вот оно.

Очень честный страх.

Очень страшный.

Я посмотрела на него.

— Тогда ты пойдешь, — сказала спокойно. — И я не сделаю из этого свою рану.

Он молчал секунду.

Потом кивнул.

Принял.

Как мужчина, которому сейчас нужно принять слишком много невозможных вещей, не развалившись на месте.

Я подошла к двери левой комнаты.

Постучала не сразу.

Сначала просто приложила ладонь к дереву.

Тепло.

И чуть-чуть холода.

Она не спала.

— Можно? — спросила я.

Пауза.

Потом изнутри:

— Да.

Я вошла.

Комната была маленькой.

Печь у дальней стены, узкая кровать, стол, таз с водой, стул и одно окно, почти целиком затянутое белым инеем.

Марена сидела на краю постели.

Плащ уже сняла.

Он лежал рядом, аккуратно сложенный, будто даже в этом она не хотела быть неблагодарной.

Волосы распущены, лицо бледное, глаза слишком ясные для такой ночи.

Она не выглядела ребенком.

И именно это ранило сильнее всего.

— Я ненадолго, — сказала я. — Только чтобы не оставлять тебе ночь одну с их голосами.

Она смотрела очень внимательно.

— А с твоим оставляешь?

Я кивнула.

— Да.

Но мой хотя бы здесь.

Это было не остроумие.

Просто правда.

Она указала на стул.

— Сядь.

Я села.

Не близко.

Как и обещала миру, ей и себе.

Некоторое время мы молчали.

Потом Марена — Лиора, господи, какая пропасть между этими двумя именами и как мало в ней уже осталось места для воздуха — сказала: