— Вы оба идете, — сказала Элея. — Но выбирает не он.

И вот теперь она смотрела только на меня.

— Ты.

Тишина.

Страшная.

Настоящая.

Я подняла глаза на Рейнара.

Он не двигался.

Но его взгляд… я никогда не видела его таким. Не ледяным. Не опасным. Почти беспомощно честным на одну секунду дольше, чем следовало.

Он уже понял, что именно мне придется выбирать.

И ненавидел это.

Потому что если чудовище и пришло за мной, то не затем, чтобы забрать.

Затем, чтобы не дать мне исчезнуть, как исчезли другие.

И, возможно, именно поэтому оно каждый раз было страшнее для тех, кто хотел распоряжаться моей судьбой без спроса.

Элея сделала последний шаг назад.

Красный свет вокруг нее стал тоньше.

Она уже уходила.

Я почувствовала это всем телом.

— Подожди! — выдохнула я. — Если в часовне все получится… если мы сможем отпустить тебя… ты хочешь этого?

Она посмотрела на меня так спокойно, что я едва выдержала.

— Я хочу, чтобы это наконец выбрала не моя мать, не принц, не твой страх и не его вина, — сказала она. — А женщина, которая осталась в моем теле и все равно не стала мной торговать.

После этих слов свет вокруг нее дрогнул.

Фигура пошла красной рябью.

И в следующую секунду Элея исчезла.

Коридор остался пустым.

Только дом еще несколько мгновений гудел в стенах, как после очень глубокого вдоха.

Никто не говорил.

Потом Рейнар медленно закрыл футляр с кровным ножом.

— Идем, — сказал он тихо.

— В часовню?

— Да.

— Ты даже не споришь?

Он перевел на меня взгляд.

— Поздно.

Очень.

Я кивнула.

И вот тогда наконец поняла: теперь это уже не про бегство, не про защиту любой ценой и даже не только про выживание.

Это про выбор.

Мой.

А это всегда намного страшнее.

До северной часовни мы шли как на казнь.

Только хуже.

На казнь хотя бы обычно ведут по чужому приговору. А здесь мне предстояло дойти до места, где выбор впервые будет не у матери Элеи, не у принца, не у Северайн, не у древнего дома и даже не у Рейнара.

У меня.

И это пугало сильнее всего.

Потому что пока за меня решали другие, я хотя бы могла ненавидеть их за это. Но когда решение ложится в собственные руки, вместе с ним приходит и ответственность. За живых. За мертвых. За дом. За мужчину, который слишком поздно научился бояться не за себя.

Ключ я несла сама.

Футляр с кровным ножом — тоже.

Рейнар пытался забрать хотя бы одно, но я только посмотрела на него, и на этот раз он не стал спорить.

Наверное, потому что уже понял: после Элеи в коридоре и после слов о выборе любой спор будет звучать как попытка украсть у меня то единственное, что мне наконец оставили.

Право решать.

Мы шли через внутренние лестницы, по коротким коридорам, которые Ильва и Варн заранее очистили от лишних глаз. Дом больше не гудел так открыто, как раньше, но я чувствовала его. В камне. В воздухе. В собственном пульсе. Черное крыло уже не просто охраняло. Оно наблюдало.

И где-то в его глубине ждал закат.

В южном дворе остались люди принца.

В западном крыле — следы охотников.

В башнях — запертые двери, тревога, приказы, кровь.

А мы шли в часовню, где все это должно было либо закончиться, либо перейти в форму, после которой обратной дороги уже не будет.

— Скажи честно, — спросила я, когда мы миновали узкий переход между двумя башнями. — Ты хочешь, чтобы я отпустила Элею?

Рейнар ответил не сразу.

Серый свет снаружи ложился на его лицо холодными полосами. После раны, боя и всего дня он выглядел еще жестче обычного. Но я уже знала: внешняя жесткость в нем почти никогда не означает простоту.

— Я хочу, — сказал он наконец, — чтобы выбор не был сделан через насилие.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, который у меня есть.

Я остановилась.

Он сделал еще шаг, понял, что меня рядом нет, и обернулся.

— Нет, — сказала я. — Не уходи в свои красивые темные формулировки именно сейчас. Я спрашиваю прямо. Если бы ты мог решить сам, что бы ты выбрал?

Он долго смотрел на меня.

Слишком долго для лжи.

Слишком тяжело для удобного ответа.

— Я бы выбрал, чтобы ты не платила за чужую смерть, — сказал он тихо. — И чтобы Элея не была удержана в доме против воли.

— А если это невозможно одновременно?

Вот тут тишина ударила уже нас обоих.

Потому что мы оба знали: именно в этом и весь ужас.

Он медленно выдохнул.

— Тогда я бы выбрал то, что сможешь вынести ты, не сломав себя окончательно.

Слова вошли под кожу неожиданно глубоко.

Не потому что были красивыми. Потому что в них не было даже намека на желание спасти только себя или только дом. Он действительно уже поставил мой предел выше своей выгоды.

Очень опасная штука — знать это так ясно.

Я кивнула.

И пошла дальше.

Северная часовня встретила нас не тишиной.

Ожиданием.

Но другим, чем раньше.

Если в прошлый раз древний огонь просто узнавал меня, то теперь он будто уже знал, зачем я пришла. В центральной чаше пламя горело выше. Ярче. Прожилки в камне поднимались к стенам как живые жилы. Под куполом дрожал красноватый свет, и от него вся часовня казалась не просто святилищем, а внутренностью какого-то огромного сердца.