Элея посмотрела на меня почти мягко. Почти.

— Ты уже осталась.

Правда.

Самая мерзкая форма правды — когда она безупречно проста.

— А ты? — спросила я.

На этот раз она ответила не мне.

Рейнару.

— Меня можно отпустить по-человечески. Не так, как хотели они. Не в красной комнате. Не через дворцовую печать. Не через принца. А через дом и кровь. Но для этого ты должен перестать считать, что все, кого к тебе приводят, приходят умереть.

Удар был точным.

Очень.

Я увидела, как у него на секунду напрягается лицо.

— Ты пришла не упрекать меня, — сказал он тихо.

— Нет. Я пришла заставить тебя не повторить ту же ошибку в пятый раз.

Пятый.

У меня по коже пошли мурашки.

— Значит, ты знала про других? — спросила я.

Элея кивнула.

— Не всех по именам. Но знала, что я не первая, кого растили для этого. И не первая, кого вели к тебе как к двери, за которой либо власть, либо смерть. Только первая, кому сказали об этом почти прямо.

— Мать, — сказала я.

— Да.

В ее голосе впервые зазвучала чистая ненависть.

Не истеричная. Не громкая. Холодная, как сталь.

— Она любила повторять, что меня продали не чудовищу, а цели. Что если я умру правильно, это будет лучшая польза, на которую я вообще была способна.

Я закрыла глаза на миг.

Потому что слушать это от нее самой было еще хуже, чем видеть в зеркале.

— Мне жаль, — вырвалось у меня.

Элея смотрела спокойно.

— Знаю. Именно поэтому я еще здесь.

После этих слов в коридоре стало совсем тихо.

Даже дом, кажется, прислушался.

Потом она сделала шаг вперед.

Один.

И я почувствовала, как рядом напрягается Рейнар.

— Не надо, — сказала я ему быстро.

Он не отвел взгляда от Элеи.

— Я должен знать, что за ней ничего нет.

Элея усмехнулась без веселья.

— За мной много чего есть. Но не то, что ты сейчас боишься.

И вдруг медленно подняла руки.

Пустые ладони.

Жест не угрозы.

Почти сдачи.

— Ты всегда думал, что чудовище придет за женщиной, если та окажется слишком близко, — сказала она. — А правда в том, что чудовище каждый раз приходило не за нами.

Я увидела, как Рейнар едва заметно замирает.

— За чем? — спросил он.

Элея посмотрела на меня.

Потом снова на него.

И очень тихо сказала:

— За тем, что у тебя отнимают. Каждый раз.

У меня по спине пробежал холод.

Не потому что я до конца поняла смысл.

Потому что он понял.

Сразу.

И по его лицу я увидела: да, вот она, еще одна старая рана, о которой он не сказал ни мне, ни, возможно, даже себе самому.

Элея сделала еще шаг.

На этот раз я не выдержала и тоже двинулась вперед.

Мы остановились почти напротив друг друга.

Она — чуть прозрачнее обычного света, но уже не призрачная. Я — живая, горячая, в ее теле.

Это было невыносимо странно.

— Что мне делать? — спросила я.

Не дому.

Не Рейнару.

Ей.

Элея смотрела долго.

Потом протянула руку.

— Идти в северную часовню, — сказала. — Но не как пленница принца и не как жертва Северайн. Идти как та, кого дом уже принял. И взять с собой не только ключ.

Я нахмурилась.

— А что еще?

Она перевела взгляд на футляр в руках Рейнара.

— То, что Лиара спрятала отдельно.

Мы одновременно повернулись к нему.

Он все это время держал металлический футляр так, будто сам о нем почти забыл на фоне всего остального безумия.

— Ты не открыл его, — сказала я.

— Не было времени.

— Теперь есть, — тихо сказала Элея.

Очень плохая формулировка.

Очень.

Но спорить никто не стал.

Рейнар открыл футляр.

Внутри лежала одна вещь.

Не драгоценность. Не письмо. Не печать.

Тонкий кинжал.

Старый. Темный. С рукоятью из красноватого металла и узким лезвием, по которому шли едва заметные символы.

У меня сразу перехватило дыхание.

Потому что я уже знала, что это не просто оружие.

— Кровный нож, — сказал Рейнар очень тихо.

— Для чего? — спросила я.

На этот раз ответила Элея:

— Чтобы отпустить тех, кого дом удерживает неправильно. Или привязать навеки тех, кто сам просит остаться.

Я уставилась на кинжал.

Потом на нее.

— Это ты называешь хорошими вариантами?

— Это единственные настоящие.

Я не знала, что сказать.

Вообще.

Потому что смысл уже догонял.

Северная часовня. Закат. Северайн. Дом. Ключ. И теперь нож, которым можно либо отпустить Элею, либо сделать что-то еще более необратимое с тем, что уже связало меня с этим домом.