Без украшений.

Без оправданий.

Я почти рассмеялась. Почти.

— За что именно? — спросила тихо. — За то, что меня сюда втянули? За то, что Элею собирались убить? За то, что вы знали, что брак опасен, и все равно позволили ему случиться?

Он выдержал этот удар взглядом.

— За то, что вы оказались в этом раньше, чем я успел сломать схему.

Честно.

Опять честно.

Я медленно подошла к стене и оперлась о холодный камень.

— Я не знаю, кого сейчас ненавижу сильнее, — призналась. — Тех, кто это придумал, или весь ваш драконий мир с его любовью к красивым жертвам.

— Начните с тех, кто придумал, — сказал он. — Остальное оставьте на потом.

— Очень удобно, что вы сейчас умеете говорить почти нормально.

— Я учусь.

Я закрыла лицо ладонью и неожиданно для себя выдохнула короткий, злой смешок.

— Невеста для казни, — сказала я. — Вот кем она была.

— Нет.

Я опустила руки.

Он подошел ближе.

Не вплотную. Но достаточно.

— Так они хотели, — сказал он. — Не так вышло.

Я смотрела на него долго.

Потом медленно спросила:

— А что вышло?

Его взгляд скользнул на мою руку, на метку, потом вернулся к лицу.

— Пока — жена, которую они не смогли убить вовремя.

Нехороший ответ.

Очень нехороший.

Но почему-то именно он вернул мне часть опоры.

Не жертва.

Не казненная.

Не удавшийся финал чьего-то сценария.

Жена, которая выжила слишком долго.

Жена, которая мешает.

Жена, которая теперь знает.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда давайте решать, что делать дальше.

Он чуть склонил голову.

— Вы не собираетесь ломаться.

— Очень хочу. Но, кажется, уже поздно.

— Согласен.

— Это было почти похоже на комплимент.

— Не привыкайте.

Я оттолкнулась от стены.

— Раз они так боятся заката, значит, нам нужно понять две вещи. Первое: кто именно управляет этой игрой из дворца. Второе: что случится, если ваш дом действительно примет меня как хозяйку.

— Да.

— И третье, — добавила я, — я хочу увидеть красную комнату.

Вот тут он действительно напрягся.

— Нет.

— Конечно.

— Это не обсуждается.

— Тогда, возможно, мне стоит начать обсуждать это громче.

Он смотрел на меня долго, очень тяжело.

— Вы правда выбираете худший момент для упрямства.

— А вы правда выбираете худший момент для запретов.

Мы стояли в холодной подземной допросной, среди камня, сырости и только что услышанной правды о моей предполагаемой казни — и спорили, как давно женатая пара с нездоровой тягой к опасности.

Нормально. Вполне.

Наконец он медленно сказал:

— Не сегодня.

— Это уже ближе к переговорам.

— Не радуйтесь раньше времени.

— И не собиралась.

Он подошел к двери.

Остановился.

Обернулся через плечо.

— До заката вы ни на шаг не отходите от меня.

Я моргнула.

— Что?

— Вы слышали.

— То есть теперь я уже не слишком неудобная жена, чтобы держать рядом?

— Теперь вы слишком ценная жена, чтобы оставлять одну.

Фраза прозвучала так спокойно, что только через секунду я поняла ее вес.

И почему-то именно от этого спокойствия сердце ударило чуть сильнее.

Очень не вовремя.

Очень не к месту.

Очень опасно.

— У вас ужасный вкус в формулировках, — сказала я.

— А у вас — в выборе момента для возмущения.

— Ладно. Идемте, милорд. Раз уж я ваша слишком ценная жена, давайте хотя бы попробуем дожить до заката.

Он открыл дверь.

И на этот раз, когда я пошла следом, было ощущение, что мы выходим из подземелья уже не такими, какими вошли.

Потому что теперь я знала правду.

Меня готовили умереть.

Но я выжила.

И этим уже нарушила чей-то идеальный план.

А значит, дальше будет только хуже.

Или — впервые за долгое время — интереснее.

Подниматься из подземелья оказалось тяжелее, чем спускаться.

Не из-за лестниц. Не из-за усталости. Из-за правды, которая теперь шла рядом со мной, как еще один спутник. Холодный. Молчаливый. Липкий. Я больше не могла делать вид, что оказалась в красивой страшной сказке, где все беды еще можно объяснить случайностью, проклятием или чужой жестокостью в общем виде.

Нет.

Все было гораздо хуже.

Меня целенаправленно вели к этому браку. Элею целенаправленно готовили к смерти. И теперь кто-то очень влиятельный, очень терпеливый и очень осведомленный пытался закончить то, что не удалось у алтаря.

Я шла рядом с Рейнаром и чувствовала, как злость внутри меня становится чем-то более твердым. Холодным. Почти полезным.

Если уж меня сделали пешкой, я хотя бы не собиралась оставаться удобной.

Мы молчали, пока не вышли из подземного крыла в главную галерею. Здесь было светлее. Сквозь высокие окна лился тусклый день. За стеклами кружил редкий снег — первый, почти прозрачный, как пепел.