Я закрыла глаза на секунду.

Вот оно.

Главное.

Не принц.

Не ревность.

Не сделка.

Элея.

— И ты все еще считаешь, что его предложение хуже дома? — спросила я.

Он повернулся.

Взгляд был таким тяжелым, что я едва удержалась, чтобы не сделать шаг назад.

— Я считаю, — произнес он, — что если ты уйдешь с ним на одну ночь, даже под клятвы, я не смогу гарантировать, что верну тебя обратно целой.

Тихо.

Без угрозы.

Но в этих словах было больше чувства, чем он, возможно, вообще собирался показывать.

Я подошла еще ближе.

— А если останусь здесь?

— Тогда я не знаю, сможем ли мы спасти ее.

Между нами повисла страшная правда.

Та самая, от которой уже не отшутишься.

Я медленно опустилась в кресло.

— Какая мерзкая развилка.

— Да.

— И ты знал, что день этим закончится.

— Не так.

— Но знал.

Он не стал отрицать.

И тогда я подняла на него глаза и спросила то, что, наверное, боялась спросить с той самой минуты, как принц произнес слово «сделка».

— Если бы выбор был только между мной и Элеей… ты кого бы спасал?

Тишина.

Он застыл.

На секунду я даже пожалела о вопросе.

Но уже поздно.

Слишком поздно.

Рейнар смотрел на меня долго.

Очень.

Потом медленно подошел.

Остановился передо мной.

— Не задавай мне такой вопрос, — сказал тихо.

— Почему?

— Потому что ответ мне не понравится, какой бы он ни был.

Честно.

Как всегда.

Я горько усмехнулась.

— Вот за это я тебя и ненавижу иногда.

— Только иногда?

— Не обольщайся.

Он опустился передо мной на одно колено.

Так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне.

И вот это было уже совсем нечестно.

Потому что когда человек, которого весь мир считает чудовищем, смотрит на тебя снизу вверх так, будто сейчас скажет что-то важное и, возможно, опасное, сердце не должно реагировать так быстро.

Не должно.

— Послушай меня, — сказал он. — Я не отдам тебя Эйдену. Даже если он в чем-то прав. Но если есть другой способ вытащить Элею, я найду его до заката. Любой. Через дом. Через старый огонь. Через красную комнату. Через собственное проклятие, если придется. Но не через него.

Я замерла.

Потому что это уже не было просто решением хозяина дома.

Это было обещание.

Злое. Неровное. Опасное.

И чертовски личное.

— Почему? — спросила я почти шепотом.

Он смотрел на меня так, что внутри все становилось слишком тихо.

— Потому что одна ночь в его руках — слишком высокая цена.

Я сглотнула.

— Для кого?

И вот тут он все-таки сорвался не в ярость.

Хуже.

В честность.

— Для меня, — сказал он.

Слова ударили сильнее, чем любой огонь.

Я не успела даже вдохнуть как следует.

Потому что в этот самый момент метка на запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула.

Жар рванулся вверх по руке. По шее. По позвоночнику.

Комната качнулась.

Перед глазами — красный свет.

Камень.

Огонь.

И голос.

Женский. Чужой. Близкий.

До заката. Иначе поздно.

Я схватилась за подлокотник, почти падая вперед.

Рейнар мгновенно поднялся.

— Что?

Я с трудом подняла на него глаза.

— Это была она, — выдохнула. — Элея. Она сказала… до заката. Иначе поздно.

Лицо у него стало таким, что я сразу поняла: времени действительно больше нет.

И никакая сделка на одну ночь уже не выглядит теорией.

Потому что теперь выбор нужно будет сделать не когда-нибудь.

Сейчас.

После слов Элеи тишина в комнате больше не была просто тишиной.

Она стала отсчетом.

До заката.

Иначе поздно.

Я сидела, все еще чувствуя остаточный жар в метке, а внутри уже не было ни колебаний, ни желания спорить ради самого спора. Страх остался. Куда бы он делся. Но поверх него легло что-то другое — жесткая ясность, которая приходит, когда вариантов больше нет и можно перестать притворяться, будто они были.

Рейнар смотрел на меня так, словно мысленно уже перебирал все двери этого дома, все ритуалы, все тайники, все ошибки, которые еще можно успеть исправить.

— Она говорила ясно? — спросил он.

— Да.

— Это был голос, не чувство?

— Голос. Очень четко. — Я сглотнула. — И спешка. Как будто она уже едва держится.

Он отвернулся.

Прошел к окну.

Остановился.

Я узнавала это движение тоже: не бегство, не уход, а попытка на секунду оказаться спиной к миру, чтобы решение сложилось без чужих лиц перед глазами.