— Да.

— Я начинаю ненавидеть это твое «да».

— Позже обсудим.

— Ты уже и это откладываешь на «позже»?

Он посмотрел на меня так, что ответ был очевиден.

Да. Позже.

Если вообще переживем закат.

Мы двинулись обратно к башне, но на полпути дом сам принял решение за нас.

Сначала погасли лампы в коридоре.

Все сразу.

Потом вспыхнули снова — но не обычным светом, а красноватым. Как в красной комнате. Как в прожилках западного крыла. Как в чаше старого огня.

Я остановилась.

Метка на руке загорелась жаром.

— Рейнар…

Он тоже уже чувствовал.

По лицу было видно.

Пол под ногами дрогнул.

Не сильно. Но так, словно внутри дома кто-то открыл огромную каменную заслонку.

А потом где-то сверху, из самого сердца Черного крыла, раздался звон.

Один.

Второй.

Третий.

Не колокол.

Женские браслеты.

Я узнала этот звук без всякой причины.

Просто знала.

И вместе с ним пришло ощущение, что нас зовут не в северную часовню.

Раньше.

Ближе.

Сейчас.

— Она не будет ждать заката, — сказала я.

— Кто? — спросил Варн.

— Северайн? Нет. Не только она. — Я смотрела вглубь коридора, туда, где красный свет становился гуще. — Дом начал выводить ее сам.

— Кого? — уже резко спросил Рейнар.

Я подняла на него глаза.

И поняла, что ответ знаю.

Страшно.

Невозможно.

Но знаю.

— Элею, — сказала. — Она идет не ко мне. Она идет к тебе.

После этих слов никто не пошевелился.

Не потому что не понял.

Потому что понял слишком хорошо.

Красный свет в коридоре дрожал, как живой. Браслеты звенели где-то выше — тонко, почти ласково, и от этого звук становился только страшнее. Дом больше не ждал. Дом вел.

Варн первым нарушил тишину:

— Милорд?

Рейнар смотрел не на меня.

Вперед.

Туда, где камень уже начинал отвечать чужому шагу.

— Все в башню, — сказал он.

— Нет, — сразу сказала я.

Он даже не повернул головы.

— Да.

— Если это Элея, я…

— Если это действительно Элея, — перебил он тихо, — я не дам тебе идти ей навстречу в коридоре, полном чужой магии, пока не пойму, в каком виде она идет.

Я сжала пальцы на ключе.

— Она меня уже спасала.

— А сейчас она идет не к тебе.

Вот это и было страшнее всего.

Я сама сказала это секунду назад. Но слышать из его уст было хуже.

Потому что да — если дом ведет Элею именно к нему, значит, дело не в моей связи с телом. Значит, есть нечто, что недосказано между ним и теми женщинами, которых этот дом проглатывал годами.

Или не проглатывал.

— Варн, — сказал Рейнар, — уводи их.

— Я не вещь, которую можно увести, — процедила я.

Он наконец повернулся ко мне.

В глазах уже тлел знакомый опасный огонь. Не ярость на меня. На ситуацию. На дом. На всех, кто слишком долго дергал за невидимые нити и теперь решил, что можно вытащить на свет даже мертвых.

— Тогда не заставляй меня тратить время на спор, когда у нас над головой начинает оживать то, что должно было молчать, — сказал он низко. — Это не приказ, потому что мне так удобно. Это приказ, потому что я еще не знаю, идет ли к нам Элея… или то, что ее держало.

По позвоночнику медленно прошел холод.

Варн очень разумно не вмешивался.

Я тоже не сразу ответила.

Потому что в этой фразе был главный страх, который мы все обходили стороной: если дом может удерживать остаток личности, то он может удерживать и нечто другое. Искажение. След ритуала. Огонь, который не хочет отпускать тех, кого ему скармливали.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но только до первого ответа.

Он коротко кивнул.

Мы двинулись обратно к башне, но не успели пройти и половину галереи.

Красный свет впереди сгустился.

Не метафорически.

Буквально.

Он потек по стенам, собрался в арке у поворота, задрожал, как завеса из дыма и раскаленного стекла. Браслеты звенели уже рядом, а потом вдруг стихли — и вместо них послышался шаг.

Один.

Очень легкий.

Потом второй.

Я остановилась сама.

Никто меня не держал.

Никто не приказывал.

Просто в какой-то момент все внутри замерло, потому что из красного свечения в конце коридора вышла женщина.

Сначала я узнала платье.

Светлое. Слишком простое для придворной дамы и слишком хорошее для служанки. Потом волосы — темные, длинные. Потом лицо.

Элея.

Живая.

Нет.

Не живая.

Не так.

Она выглядела как человек, которого очень долго держали под водой, а теперь выпустили на воздух, но тело еще не решило, принадлежит ли ему дыхание. Бледная. Нереально бледная. Глаза слишком большие, слишком серые, слишком полные чего-то, что не помещалось в одно чувство. И в то же время — настоящая. Не призрак в белой дымке. Не тень. Не картинка в зеркале.