Не потому что не хотела.

Потому что сила дома проходила сквозь кости, кровь, кожу, имя — переписывая не личность, а место. Как если бы до этого я все еще была в нем гостьей. А теперь он вслух, при свидетелях, при короне, при предателях сказал:нет. Не гостья.

Своя.

Когда свет начал спадать, первым, кого я увидела, был Рейнар.

Он стоял у самой границы круга. Не заходя внутрь. Не касаясь.

Но взгляд…

Я не знала, каким словом его назвать.

В нем было столько гордости, боли, облегчения и чего-то темного, слишком личного, что у меня на секунду задрожали колени сильнее, чем от самой силы дома.

Эйден выглядел так, будто ему только что вручили приговор без права оспаривания.

Северайн — хуже.

Она побледнела не от страха.

От осознания.

Ее многолетняя схема только что развалилась не тайно, не в лесу, не через нож в спину, а публично. При всем доме. При людях принца. При огне, который отказался стать ее инструментом.

— Нет, — прошептала она. — Это невозможно.

— Нет, — сказала я тихо. — Это как раз впервые было правильно.

Рейнар шагнул ко мне ближе, когда огонь окончательно ушел в камень.

— Ты в порядке?

Голос у него прозвучал очень низко.

Очень лично.

Я кивнула.

— Да.

— Уверена?

— Нет. Но стою.

Уголок его губ дрогнул.

Эта почти улыбка на фоне всего двора была каким-то совершенно отдельным безумием.

Эйден, кажется, тоже это увидел.

И именно тогда сделал последнюю попытку удержать лицо.

— Дом может признавать кого угодно, — сказал он холодно. — Но корона не обязана склоняться перед провинциальными ритуалами.

Очень зря.

Потому что стоило ему договорить, как один из старых огненных знаков над воротами вспыхнул сам собой. А следом — второй. Потом третий.

Все символы рода Арден, давно считавшиеся мертвыми, зажглись по периметру двора.

Я не была экспертом, но даже мне хватило этого зрелища, чтобы понять: нет, это уже не «провинциальный ритуал». Это то, что увидит любой старый род и не сможет проигнорировать.

Варн даже не скрывал удовлетворения.

— Теперь, — сказал он почти вежливо принцу, — если вы попробуете назвать леди просто спорной фигурой, половина северных домов решит, что вы объявили войну древнему праву.

Эйден медленно перевел на него взгляд.

— Ты слишком смел для капитана охраны.

— А вы слишком бездарны для наследника.

Я закрыла глаза на секунду.

Нет, Варн мне определенно нравился.

Ильва подошла к Северайн и очень спокойно затянула кандалы туже.

— Что с ними? — спросила я, кивком указывая на принца, тетку и Кирена.

Рейнар даже не посмотрел на пленников.

— Сначала — допросы. Потом решения.

— «Решения» звучит мрачно.

— Так и есть.

Северайн вдруг снова заговорила, но уже без прежнего контроля:

— Ты думаешь, победила? — прошипела она мне. — Дом сожрет тебя быстрее, чем ты научишься им дышать. Он уже взял в тебе больше, чем ты понимаешь.

Я посмотрела на нее.

Устало.

Спокойно.

— Может быть, — сказала. — Но, по крайней мере, теперь он не делает это ради вас.

Она дернулась так, словно я ударила.

Не силой.

Правдой.

Я повернулась к Рейнару.

— И что теперь будет официально?

— Официально? — переспросил он.

— Да. Для дома. Для родов. Для твоих людей. Для всех этих прекрасных свидетелей, которые сейчас очень внимательно запоминают, что увидели.

Он посмотрел на меня долго.

Потом сказал:

— Официально Черное крыло признало тебя хранительницей внутреннего огня и защитницей дома Арден.

Я моргнула.

— Очень длинный титул.

— Да.

— У тебя все длинное, когда дело касается важных вещей?

— Не все.

Я уставилась на него.

Он, кажется, сам понял, как это прозвучало, потому что взгляд у Варна в этот момент стал особенно небезопасно веселым.

Ильва, впрочем, как обычно, ничем себя не выдала. Только у уголка ее рта мелькнуло нечто очень похожее на тень удовлетворения.

— Ладно, — сказала я. — Вернемся к вопросам власти. Защитница дома — это одно. А твоя жена я теперь тоже официально не только на бумаге?

Вот теперь уже во дворе стало опасно тихо по совершенно другой причине.

Потому что да — вопрос был задан при свидетелях.

При принце.

При пленниках.

При огне.

И после такого ответа назад уже не заберешь.

Рейнар не отвел глаз.

— Да, — сказал он.

Спокойно.

Ясно.

Публично.

Не как уступку дому. Не как обязанность перед древним правом.

Как факт.

И от этих двух букв у меня под ребрами стало горячо куда сильнее, чем от любого ритуального огня.

Я выдохнула медленно.

— Хорошо.

— Хорошо? — переспросил он.

— Не порти момент, — сказала я тихо. — Я сейчас пытаюсь не упасть одновременно от силы дома, злости на принца и твоей внезапной честности.

Уголок его губ все-таки поднялся.