— Я не Хантер, и я действительно надеюсь, что ты не проснешься с ним, лежащим на тебе вот так.

Он приоткрывает один глаз, прежде чем вздохнуть и снова его закрыть.

— Слишком рано. Возвращайся ко сну.

Упираясь рукой в деревянный пол рядом с зеленым бархатным секционным диваном, на котором мы растянулись, я поднимаюсь с его тела, не падая.

— Харлоу, — скулит он. — Вернись.

Я вытягиваюсь во весь рост.

— Ложись спать.

Он не нуждается в дополнительной поддержке. Его хриплый храп возобновляется, и я прохожу на кухню, чтобы вскипятить чайник. Лаки уже ждет у задней двери, ее хвост виляет от предвкушения.

— Ты никогда не опаздываешь.

Она взволнованно тявкает.

Я провожу рукой по ее золотистой шерстке и открываю французские двери.

— Тогда иди. Я выйду через секунду.

Выбежав галопом на улицу, она разминает свои мощные конечности, прежде чем поскакать сквозь утренний туман. Январь выдался прохладным, с заморозками и редкими снегопадами.

Я не уверена, как прошло Рождество. Все, что произошло на севере, разрушило наши планы. К тому времени, как Хантер и Энцо вернулись домой, праздники закончились, и я была не в настроении что-либо отмечать.

Еще один испорченный год.

Не могу сказать, что я удивлена.

Прошло больше недели, прежде чем я смогла решиться выйти из своей комнаты. Встреча с реальным миром по-прежнему является вызовом, даже сейчас. После того, что произошло на днях в больнице, я всерьез подумываю о том, чтобы стать отшельником на всю оставшуюся жизнь.

Система безопасности предупреждающе жужжит, прежде чем входная дверь со щелчком открывается, впуская потного, раскрасневшегося Энцо, одетого в термозащитные кроссовки. Он кладет руки на колени.

— Доброе утро, Энц.

Он вскидывает голову.

— Ты проснулась.

— Почти.

Я включаю модную кофеварку Хантера и принимаюсь готовить ему черный кофе. Он едва способен связно мыслить без постоянного притока кофеина в его вены.

— Хорошо пробежался?

Энцо осушает бутылку с водой, прежде чем выбросить ее в стальное мусорное ведро.

— Тихо. Кто-нибудь еще встал?

— Прошлой ночью Хантер заснул за своим столом. Он еще не вышел. Лейтон изображает медведя гризли в своей берлоге. Тео здесь нет.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Ты спала внизу?

Пододвигая ему чашку свежего кофе, я допиваю свой чай с молоком и щедрой горкой сахара, прежде чем пожать плечами.

— Мы заснули перед телевизором.

— Должно быть, это мило, — жалуется он.

Наши взгляды встречаются через мраморную стойку, заваленную вчерашними пустыми коробками из-под пиццы и вчерашней утренней газетой Хантера.

Под его яркими янтарными глазами залегли багровые мешки. Стыд ударяет меня в грудь. Энцо не спит, если не рядом со мной. Его кожа должна касаться моей, чтобы он наконец сдался, обычно в лучшем случае на несколько часов.

— Мне очень жаль, — спешу извиниться я.

— Не беспокойся об этом.

— Мне следовало подняться и найти тебя. Ты вообще спал?

— Не важно.

Я быстро хватаю его за руку, прежде чем он успевает уйти в душ. Энцо хмурится, когда я сжимаю его блестящий бицепс.

— Ты не несешь ответственности за мой режим сна, малышка. Я прожил в одиночестве тридцать два года.

Шагнув в его объятия, я обвиваю руками его талию. Под слоем пота от него пахнет солью, но его землистый сосновый аромат все еще манит меня. Я кладу голову на его твёрдую грудь и закрываю глаза.

— Ты можешь застолбить меня сегодня вечером.

Его грудь вибрирует от смешка.

— Застолбить? Это та система, над которой мы сейчас работаем?

— Я не уверена, что здесь есть какая-то система.

— Да, я тоже.

— Мы на самом деле не обсуждали… ну, вообще ничего.

Энцо приподнимает мой подбородок, так что наши глаза встречаются. Дрожь пробегает по моей спине. Он все еще заставляет бабочек взрываться у меня в животе. Месяцы, которые мы провели, живя вместе, этого не изменили.

Это все равно что смотреть в угрожающую гримасу золотоглазого тигра. Однако вместо того, чтобы бояться его силы, я утешаюсь уверенностью, что он разорвет на части любого хищника, который осмелится бросить на меня взгляд.

— О чем ты хочешь поговорить? — он напевает.

Я извиваюсь, когда его руки обхватывают меня. Его хватка сжимается в стальные тиски, прижимая меня к своей груди. Я не смогла бы убежать, даже если бы захотела.

— Ну, остальные... эээ, мы. Мы на самом деле не говорили о… ну, ты знаешь, о нас.

Он приподнимает бровь.

— Гладко сказано. "Нас"?

Румянец ползет вверх по моей шее. В глазах Энцо появляется веселый огонек, когда уголок его рта приподнимается.

— Ты, эм... оставался в моей постели почти все ночи, — пытаюсь объяснить я. — И Хантер, ты знаешь. Он тоже. Потом Лейтон… он… ах, черт. Я сдаюсь.

— Ты уверена? — Он хрипло смеется.

— Заткнись.

— О, нет. Не стесняйся, продолжай. Это весело.

— Перестань надо мной смеяться!

Выражение его лица становится серьезным, взгляд смягчается нежной привязанностью. Два мозолистых пальца касаются моей щеки, прежде чем он заправляет прядь длинных каштановых волос мне за ухо.

— Я знаю, что сейчас все запутано, — говорит он. — В деле полный бардак, и мы ничем не лучше. Но я могу пообещать тебе одну вещь.

— Что же? — спрашиваю я.

Он наклоняется ближе, его толстые, мягкие губы касаются моих.

— Никто из нас никуда не денется. Нам еще предстоит разобраться во множестве дерьма, но этот факт никогда не изменится.

Я прижимаюсь своим ртом к его губам, зубами игриво прикусываю его нижнюю губу, прежде чем отстраниться. Моя уверенность расцветает с каждым прикосновением.

— Ты обещаешь? — Хрипло спрашиваю я.

— Хочешь, чтобы я блять на сердце крест вырезал?

— Если ты предлагаешь.

С кривой усмешкой Энцо проводит указательным пальцем по сердцу.

— Тогда клянусь на сердце и готов умереть. Только так я и соглашусь тебя отпустить.

Вместо того, чтобы успокоиться, я чувствую тошноту.

— Харлоу? — Он спрашивает. — В чем дело?

Ужас окутывает меня удушающим облаком. Из-за меня уже погибло достаточно людей. От моей руки или нет, я способствовала смертям всех этих женщин. Я наблюдала за происходящим из-за ржавых прутьев своей клетки и ничего не говорила.

Я не могу смотреть, как умирает Энцо.

Не как с Лорой.

— Вы нашли того, кто разбил машину на прошлой неделе?

Вздохнув, он прислоняется к столешнице.

— Это был не один из тех, кого мы опросили. Я взял у них показания сам.

— Под словом "опросил" ты имеешь в виду, что избил их до полусмерти?

Ухмылка Энцо становится шире.

— Что-то вроде этого.

— Господи, ты серьезно?

— Нет, я шучу.

Я выдыхаю.

— Не пугай меня так.

— Я посадил их и допросил. У всех у них было алиби, и они работали в то время, когда это произошло. Это были не они.

— Тогда кто же это сделал?

Он небрежно пожимает плечами.

— Мы получили несколько чертовски странных электронных писем, так что это вполне может быть одна из работ его последователей.

— Подожди, что?

Энцо колеблется, прежде чем ответить.

— Есть люди, которые поддерживают то, что пастор Майклс делает с этими женщинами. Вроде дерьма с Чарльзом Мэнсоном (прим.: Чарльз Мэнсон был лидером деструктивного культа, известного как "Семья").

— Я не знаю, кто это.

— Серийный убийца привлек к себе самое пристальное внимание, — пытается он объяснить. — Нам пишут люди, угрожают, чтобы мы позволили Майклсу спокойно выполнять свою работу.

— Почему? Он убивает людей!

— Эти психи думают, что он какой-то мессия. Думают, он выполняет Божью работу, забирая грешников с земли в рамках подготовки к вознесению или чему-то подобному.

Хотела бы я, чтобы это пугало меня больше. Несколько месяцев назад это звучало бы нормально. В некотором смысле, так звучит до сих пор. Моя реальность — это сбивающее с толку сочетание прошлого и настоящего.