Он сделал паузу, оглядываясь на разрушенный корабль.

— Вы можете идти вместе с ним, я не возражаю. Более того, я настаиваю. Кто знает, сколько их ещё осталось на станции, а задание для них никто не отменял. Тени не отступают. Они либо выполняют контракт, либо умирают, пытаясь его выполнить.

Лана переглянулась с Милой — быстрый обмен взглядами, в котором промелькнуло понимание, страх и решимость.

— Он прав, — сказала Лана тихо, но твёрдо. — Там новейшее оборудование. Всё, что нужно для таких ранений.

Мила склонилась и прижалась лбом к поверхности прозрачно кокона медицинского дроида.

— Держись, — прошептала она, и я почувствовал, как её слёзы стекают по прозрачной поверхности. — Держись, слышишь? Мы пройдём и через это.

— Обещай нам, — попросила Лера. — Обещай, что будешь бороться. Что не сдашься. Обещай!

Попытался улыбнуться. Наверное, получилось жалко — кривая гримаса сквозь боль, но она поняла. Я видел, как её губы дрогнули в ответной улыбке, полной слёз и надежды.

Обещаю. Обещаю бороться. Потому что у меня теперь есть ради чего и ради кого.

Дроид начал движение. Он медленно полетел к кормовому шлюзу. Антигравитационная платформа под дроидом слегка вибрировала. Мила шла рядом. Лана проверяла показатели на дисплее дроида, её тонкие брови сдвинулись, образуя глубокую морщину между глаз — верный признак того, что она видит то, что ей совсем не нравится. Красные зоны на экране мигали угрожающе. Лера с Багирой прикрывали с флангов, держа наготове оружие, их плазменные винтовки были взведены, стволы следили за каждой тенью в углах, за любым движением в полумраке трюма.

Хреново быть беспомощным куском мяса, которого транспортируют, подумалось мне, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение от собственной слабости.

Начальник СБ смотрел нам вслед а потом сказал вслед:

— Адмирал, — сказал он негромко, но отчётливо. — Когда придёте в себя, нам нужно будет серьёзно поговорить. — Он сделал паузу, и я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти.

Он сделал ещё одну паузу, более долгую, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение — редкая эмоция для человека его положения и опыта.

— Тот, кто нанял оширцев из клана Теней, обладает ресурсами, сравнимыми с имперскими, — продолжил он, понизив голос ещё больше, так что мне пришлось напрячь слух, но микрофон камеры наблюдения расслышал, с трудом но расслышал. — И связями на самом высоком уровне, — он посмотрел мне вслед, — На очень высоком. Понимаешь, о чём я?

Это я тоже прекрасно понимал. Если заказчик обладал такими ресурсами и связями, значит, речь шла не просто о наёмном убийстве. Речь шла о большой игре, в которой я был всего лишь фигурой на доске, и скорей всего, даже не самой важной. Мне даже пришла в голову горькое сожаление, что Болтун не прикончил меня здесь. Тогда для меня всё бы закончилось.

Только кто-то с самой верхушки власти может это сделать. Кто-то, с большим количеством кредов на банковских счетах может нанять клан Теней и заплатить им. И этот кто-то, не просто хочет моей смерти, а чего-то большего. Иначе не имело смысла заказывать моих жен.

Попытался что-то сказать, но горло сдавило спазмом. Вместо слов вырвался только что хриплое.

— Не напрягайся, Алекс, — сказала Лана.

Дроид вылетел через широкие ворота трюма. Створки начали медленно закрываться за нами с характерным шипением гидравлики и лязгом массивных замков. Последнее, что я увидел перед тем, как тьма накрыла меня, было бледное лицо Милы, её губы шевелились — она что-то говорила, но я уже не слышал слов. Только видел движение губ и слёзы на щеках.

Тьма пришла не сразу. Вначале мир просто начал терять краски, превращаясь в полутона серого, затем и они исчезли, оставив лишь чернильную пустоту, которая поглощала всё — свет, звуки, ощущения.

Очнулся я от странного ощущения полной невесомости. Не физической, тело, наоборот, ощущалось тяжёлым, словно налитым расплавленным свинцом, каждая клетка словно превратилась в микроскопический якорь, притягивающий меня к реальности — а внутренней пустоты. Будто из меня выкачали всё содержимое, все мысли, все эмоции и оставили лишь оболочку, пустую скорлупу того, кем я был.

Попытался открыть глаза, но веки не слушались. Слишком тяжёлые, словно их придавило чем-то невероятно массивным. Я напряг волю, попытался ещё раз — и снова неудача. Ресницы будто склеились, превратившись в единый барьер между мной и внешним миром.

Звуки доходили приглушённо, как через толстый слой ваты или воды — монотонное попискивание медицинского оборудования, отсчитывающего удары моего сердца, шипение систем жизнеобеспечения, закачивающих в капсулу очищенный воздух и регенерирующие наниты, чьи-то далёкие голоса, искажённые расстоянием и моим полубессознательным состоянием.

Сконцентрировался на звуках, пытаясь зацепиться за них, использовать как канат, чтобы вытянуть себя из этой липкой темноты забытья.

Узнал голос Ланы, она что-то говорила быстро, напряжённо, явно отдавая распоряжения. В её интонациях читалась профессиональная сосредоточенность флотского медика, который видел слишком много смертей, чтобы позволить ещё одной случиться на её смене. Потом голос Милы, тихий, дрожащий. Она плакала. Её плач был тихим, приглушённым, словно она пыталась сдержаться и не получалось.

Попытался пошевелить пальцами — получилось. Слабо, едва заметно, словно пытался сдвинуть гору одним усилием воли, но получилось. Это уже что-то. Это означало, что нервная система не повреждена критически, что связь между мозгом и телом ещё существует.

— Алекс! — голос Милы стал громче, ближе, в нём прорвалась надежда, смешанная с отчаянием. — Алекс, ты меня слышишь? Пожалуйста, скажи, что слышишь!

Попробовал что-то ответить, сформировать хоть какой-то звук, но из горла вырвался только надтреснутый хрип, напоминающий скрежет ржавых петель. Во рту пересохло так, будто я месяц провёл в пустыне без единой капли воды.

— Не пытайся говорить, — голос Ланы, чёткий, властный, не терпящий возражений. Её руки, прохладные и уверенные, осторожно касались моего лица, скользили по вискам, проверяли пульс на сонной артерии, оценивали температуру кожи. — Ты всё ещё подключён к системам жизнеобеспечения. Дыши ровно. Не напрягайся. Каждое усилие сейчас отнимает у тебя силы, которые нужны для восстановления.

Я послушался, сосредоточился на дыхании. Вдох — медленный, глубокий, ощущая, как воздух заполняет лёгкие. Выдох — ещё медленнее, выпуская из себя напряжение. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Наконец, веки поддались моему упорству, и я смог открыть глаза. Сначала всё плыло размытыми пятнами света, и тени, цвета перетекали один в другой, отказываясь принимать чёткие формы. Я заморгал, пытаясь сфокусировать зрение, и постепенно, мучительно медленно, картинка начала проясняться.

Белый потолок со встроенными панелями освещения, излучающими мягкий, рассеянный свет, не режущий глаза. Знакомый дизайн, типичный для имперских военных объектов — функциональный, безликий, стерильный. Похожий на потолок в камере СБ, но судя по специфическому запаху лекарств от работающего медицинского оборудования, это был медблок службы безопасности.

Повернул голову — острая боль пронзила шею, будто кто-то вонзил в позвоночник раскалённую иглу, но я проигнорировал её, стиснув зубы. Боль — это хорошо. Боль означала, что нервные окончания работают, что я жив, что я чувствую. Сразу стало лучше.

Мила сидела рядом на складном стуле, придвинутом вплотную к реанимационной капсуле. Она держала мою руку обеими ладонями, прижимая к своей щеке. Глаза красные, опухшие от слёз, лицо бледное, почти прозрачное, с синеватыми тенями под глазами, волосы растрёпаны, выбившиеся пряди падали на лоб. Она не спала, это было очевидно. Сколько? Сутки? Двое? Больше?

— Привет, — выдохнул я хрипло, пытаясь улыбнуться.

Её лицо исказилось, губы задрожали, и новая волна слёз покатилась по щекам.