Мёртвые не разговорчивы. Но мне нужно было услышать собственный голос, убедиться, что я ещё жив, ещё здесь, ещё в сознании. — Кто заплатил вам? И за что?

В ответ только тишина, тихое гудение дроида и мой собственный хриплый вдох-выдох.

Честно говоря, я не понимал, что происходит. Где, когда и при каких обстоятельствах я успел перейти дорогу оширцам? У меня с ними никогда не было конфликтов. Я никогда не трогал их интересы, не вмешивался в их дела, не конкурировал с ними. Наоборот, несколько раз помогал — и не только с эвакуацией. Это у меня к ним могли быть претензии, ведь они похитили Леру. Но я с ними рассчитался за это. И никого там не мог остаться в живых. Мы с ними не были друзьями, но определённо не врагами.

Сознание работало урывками, мысли путались и разбегались, словно застревая в густом тумане боли и усталости. Стимуляторы начинали выдыхаться, эффект слабел. Тело снова напоминало о себе волнами боли. Голова кружилась. Внутренние органы ныли тупой, изматывающей болью.

Дроид терпеливо подвёз меня к моему первому противнику. Заставил себя приподняться на локте — усилие далось с чудовищным трудом, — и я открыл его забрало. Механизм заедал, погнутый взрывом, но я упрямо дёргал рычаг, пока металл с протяжным шипением и скрежетом не разошёлся в стороны.

После чего убедился, что и этот — оширец. Молодой, лет тридцати, не больше. Лицо почти без шрамов, только ритуальные линии на лбу. Может быть, начинающий? Или просто везучий, умел не получать ранений. Черты лица правильные, даже красивые. В другой ситуации этот парень мог бы быть артистом или моделью, но вместо этого он выбрал путь наемника. Или путь выбрал его — как обычно бывает у оширцев.

Один оширец — ладно, случайность. Двое оширцев — уже совпадение, которое заставляет задуматься. Но трое оширцев в одной команде? Это уже точно закономерность, понятная и безошибочная. Значит, и остальные члены группы тоже оширцы, сделал я логичный вывод, ощущая, как холодная, почти ледяная уверенность пробивается сквозь плотную пелену болевого шока. Целая команда. Возможно, целый клан. Или представители нескольких кланов, объединившиеся для выполнения контракта.

Но почему? Какого чёрта?

Мне становилось всё хуже с каждой минутой. Стимуляторы окончательно выветривались, оставляя после себя только опустошение и боль. Перед глазами всё плыло размытыми пятнами света и тени, контуры предметов растекались, словно акварельные краски на мокрой бумаге. Сердце работало со сбоями — то вдруг замирало на долгую, пугающую секунду, заставляя паниковать, то билось так часто и сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Чувствовал и хорошо осознавал, что мне уже недолго осталось. Организм исчерпал резервы. Кровопотеря, травмы, химическое истощение от боевых стимуляторов — всё это складывалось в неумолимый приговор. Дыхание давалось с огромным трудом, каждый вдох отдавался острой, пронзительной болью где-то глубоко в рёбрах. Во рту стоял соленый вкус крови.

Впрочем, одна мысль радовала меня и даже приносила некоторое мрачное удовлетворение: я забрал жизни у всех. Они пришли убить меня, а ушли в небытьё первыми.

Счёт изначально был не в мою пользу — их было девять и все девять отправились на перерождение раньше меня.

Поэтому я умирал с чистой совестью и спокойствием на душе. Воин уходит с оружием в руке и с мёртвыми врагами у ног. Так и должно быть. Хорошая смерть, как сказали бы оширцы. Ирония судьбы — погибнуть, следуя философии тех самых разумных, которые пришли тебя убить.

Темнота наступала медленно, но неотвратимо. Я чувствовал, как она подкрадывается с краёв сознания, сужает поле зрения, гасит звуки. Ещё немного, и всё закончится.

Что ж, — подумал я, закрывая глаза. — Все мы когда-нибудь…

Но мысль не завершилась. Сознание поплыло куда-то в сторону, растворяясь в тёплой, почти уютной темноте.

В этот момент, когда боль пульсировала в груди с каждым вдохом, а в глазах всё ещё плясали багровые пятна, нейросеть ожила. Голос Милы прорезал статические помехи, заполнившие канал связи после недавней схватки.

— Алекс, где ты как ты? — В её словах сквозила такая тревога, что даже сквозь искажения я различил каждую интонацию.

Видимо, женская интуиция сработала, и она что-то почувствовала. Мила всегда умела чувствовать неладное. Голос её звучал напряжённо, с едва уловимыми нотками тревоги, которые она старалась скрыть за показной уверенностью. Но я-то знал её слишком хорошо, чтобы не заметить этого.

Я попытался ответить, но горло будто сжало стальными тисками. Слова застревали где-то в груди, превращаясь в хриплый шёпот. С трудом выдавливая каждое слово, ответил, что тяжело ранен и нахожусь на своём корабле в ангаре 2774, и отключился.

Каждое слово мне теперь давалось с неимоверным усилием, будто я поднимал тонны груза языком.

Прости, Мила, — подумал я, чувствуя, как сознание начинает расплываться по краям. Не хотел, чтобы ты меня такого видела. Снова.

Не знаю, сколько я пробыл без сознания. Время в таком состоянии теряет всякий смысл — секунды могут растягиваться в часы, а часы сжиматься до мгновений. Я плыл где-то на границе яви и забытья, где боль становилась просто фоновым шумом, а реальность — размытым пятном.

Когда я наконец снова открыл глаза — а сделать это оказалось на удивление трудно, веки словно налились свинцом, — первым делом посмотрел в сторону носового шлюза. Ожидал увидеть Милу, но увидел совсем не её.

Из разбитого шлюза на корабль пролезал тот, кого я уже списал со счетов и совсем не ожидал здесь увидеть. Его массивная фигура в тяжёлом скафандре службы безопасности медленно протискивалась сквозь деформированный проём. Эта фигура в свете мигающего освещения отбрасывала длинную, искажённую тень на остатки носового шлюза, где рваный металл торчал зазубренными краями.

Видимо, я поторопился с выводами, понял для себя. Он всё-таки сумел выбраться из той вентиляционной шахты и мысленно выругался про себя.

Стало понятно, что этот день и без того паршивый, становится ещё хуже.

Мало того, что этот болтливый ублюдок сумел нас как-то найти, а я уже лежал, совсем без сил и умирал. Как он вышел на нас? Наверное, приятели его успели сообщить, в каком ангаре они на меня охотятся, прежде чем я отправил их всех на перерождение. Жаль, что этого придурка с собой прихватить не получится, — с горечью подумалось мне.

Снова закрыл глаза, не желая смотреть на приближающуюся смерть.

Я уже прекрасно понимал, что мне нечего противопоставить ни его силовой защите, ни его оружию. У меня, конечно, оставались два бластера в кобурах на бёдрах, тяжёлые и бесполезные. Но из них мне не пробить силовую защиту скафандра, который носят оперативники СБ. Да и поднять руку хотя бы с одним бластером я уже не мог. Оставалось только дожидаться смерти.

Но покорно ждать смерти — это точно не моё. Я попробовал дотянуться до бластера, но конечности налились свинцовой тяжестью и отказывались слушаться команд мозга. Пальцы не шевелились. Кровопотеря делала своё дело, аптечка отключала всё второстепенное, концентрируясь только на том, чтобы просто продолжать биться сердцу и работать лёгким.

Вот так я и закончу, — мелькнула отстранённая мысль. Не в бою, не в сражении, а вот так — беспомощным, обездвиженным, неспособным даже поднять оружие. Какая ирония и как ошибался имперский псион и сам император.

Через нейросеть я подключился к системе внутренних камер наблюдения корабля. Не смотря, на все взрывы, камеры работали. Теперь я мог наблюдать за ним со стороны и видеть себя в разорванном скафандре, распластанным на полу.

Болтун — так я его мысленно окрестил после нашей первой встречи, когда он не мог заткнуться в вентиляции, — пролез наконец на борт и остановился оглядываясь. Он повёл головой, осматривая пространство через темноватое забрало шлема. Сначала его взгляд задержался на панели управления шлюзом, разбитой, искрящейся время от времени короткими вспышками. Потом скользнул по стенам со следами от взрывов. И, наконец, остановился на телах.