— Не делай это ради нас, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Делай это только если уверена, что понимаешь, зачем идёшь дальше.

Несколько секунд никто не говорил.

Морв с Селеной тоже замолчали.

Впервые с момента, как меня привели на площадь к плахе, мне действительно дали остановиться. Не формально, не ради красивой фразы, а по-настоящему. Не приказ. Не «у нас нет выбора». Не «ты всё равно участвуешь». А тихий вопрос, спрятанный в словах: ты идёшь дальше сама или тебя тащит одна только необходимость?

И именно это заставило меня понять ответ окончательно.

Я смертельно устала от чужих решений.

От императора, который приказом сделал меня своей женой.

От храма, решившего, что моя кровь удобна для их равновесия.

От охотников, видящих во мне ключ.

От Ашера, будто знающего меня лучше меня самой.

От женщины из сна, оставляющей подсказки так, словно любая боль стоит того, чтобы я дошла.

Я уже слишком далеко зашла, чтобы позволить ещё кому-то закончить этот путь за меня.

— Я делаю это ради себя, — сказала я.

И, не дав никому добавить ни слова, шагнула к статуе.

Пластина встала в углубление с пугающей лёгкостью.

Не щёлкнула.

Не застряла.

Просто легла на место, как будто вернулась туда после очень долгого отсутствия.

На секунду ничего не произошло.

Потом прозрачный камень в центре вспыхнул.

Свет пошёл по вырезанным в статуе линиям, спускаясь по запястью к ладони, затем — по складкам одежды, шее, лицу. Камень словно ожил изнутри. На стенах дрогнули тени. Саркофаги отозвались низким гулом. Пол под ногами стал вибрировать.

Метка на моей руке раскалилась.

Я резко втянула воздух.

— Ариана! — голос императора донёсся откуда-то сбоку, но я уже почти не слышала его.

Свет ударил мне в глаза.

И мир исчез.

Я стояла посреди того же зала.

Только он был не мёртвым.

Не пустым.

Не пыльным.

Факелы горели в настенных чашах живым огнём. Белый камень пола был чистым. На саркофагах ещё не было крышек — вместо них стояли длинные каменные ложа, покрытые тёмной тканью. Вода в каналах вдоль стен была прозрачной и неподвижной, как зеркало. А статуя… нет, никакой статуи не было.

На её месте стояла женщина.

Живая.

Высокая. Тёмноволосая. В длинном тяжёлом платье цвета ночного золота. Лицо — почти то же, что у меня, только старше, строже и красивее той страшной красотой, которая рождается не от мягкости, а от привычки носить власть как собственную кость.

Она смотрела прямо на меня.

Без удивления.

Как будто и вправду ждала.

— Ты пришла позже, чем я надеялась, — сказала она.

Тот же голос.

Из сна.

Из огня.

Из всех тех обрывков памяти, что преследовали меня с первого дня.

— Кто вы? — спросила я, хотя уже знала.

— Ты знаешь.

Я медленно вдохнула.

— Иара Эллар.

Она слегка склонила голову.

— И нет.

— Что значит «и нет»?

— Я — не она полностью. И не просто её след. Я — узел памяти, оставленный для той крови, которая дойдёт до камеры после раскола.

Мне захотелось нервно рассмеяться.

— Разумеется. Ещё одна загадка.

На этот раз её губы действительно дрогнули.

— Ты похожа на неё меньше, чем я ожидала.

— Спасибо?

— Это не упрёк.

Она обошла один из каменных лож так легко, словно не касалась пола.

— Если ты видишь меня, значит, первое признание прошло. Архив крови открылся.

— И что теперь?

— Теперь ты слушаешь.

— А у меня есть выбор?

— Всегда.

Я вздёрнула подбородок.

— Все вокруг любят говорить это слово, когда выбора почти нет.

— Это потому, что люди путают отсутствие хороших вариантов с отсутствием выбора вообще.

Я замолчала. Потому что спорить было бессмысленно. Особенно сейчас, когда я не знала, сколько времени проходит снаружи.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда объясните мне, что происходит. Нормально. Без храмовых намёков, без охотничьих полуправд, без «кровь знает лучше». Я устала.

На этот раз она не стала уходить в аллегории.

— Пепельные врата были созданы не для того, чтобы запереть силу. Они были созданы, чтобы отделить две её части.

— Какие?

— Живую и пожирающую.

Я нахмурилась.

— Это очень плохое объяснение.

— Тогда слушай внимательно.

Она подняла руку, и воздух перед нами дрогнул. Я увидела картину — не полностью, скорее движущиеся фрагменты. Город. Башни. Огонь. Людей. И свет, вырывающийся из-под земли так, будто сама земля лопнула.

— Когда древняя кровь достигла пика, она перестала быть только человеческой силой, — сказала Иара. — Часть рода начала слышать не только мир, но и то, что под ним. Не магию в обычном смысле. Голод. Способность брать без меры. И называть это правом.

Я всмотрелась в картину.

— Это была война?

— Сначала — нет. Сначала это казалось даром.

— А потом?

— Потом те, кто слышал глубже, начали умирать или сходить с ума. Другие решили, что смогут использовать это без цены. Тогда и случился раскол. Род разделился. Одна часть захотела закрыть источник навсегда. Другая — открыть и взять полностью.

— И врата…

— Стали перегородкой.

Картина изменилась. Я увидела каменный круг, похожий на тот, что был на берегу озера, потом храм, потом кровь на ладонях и две печати — красную и золотую.

— Первая печать, — продолжала Иара, — удерживает силу снаружи. Вторая — не даёт ей найти дорогу внутрь крови без согласия носителя.

— Согласия?

— Да.

Я уставилась на неё.

— Тогда почему все уверены, что меня можно просто использовать как ключ?

— Потому что большинство не понимает, как устроены врата. Или понимает, но надеется обойти правило.

Я почувствовала, как сердце бьётся быстрее.

— Ашер тоже?

На этот раз в её лице впервые мелькнуло что-то похожее на печаль.

— Он знает лишь половину. И этого достаточно, чтобы быть опасным.

— Кто он?

— Потомок тех, кто проиграл раскол. Не по прямой крови, но по клятве. Их ветвь столетиями искала способ вернуть доступ к силе без необходимости быть признанными ею.

— Поэтому ему нужна я.

— Поэтому ему нужна не просто ты, — поправила Иара. — А согласие твоей крови, полученное обманом, болью или незавершённым откликом.

Я вспомнила ночь у врат. Его улыбку. Слова про имя. Ощущение, с которым древний камень узнал меня.

— Он почти добился этого?

— Он добился первого шага.

— Что именно произошло на берегу?

Иара остановилась напротив меня.

— Врата услышали тебя.

— И это плохо?

— Это неизбежно.

— Не отвечайте так, будто я снова обязана радоваться неизбежности.

— Я и не ожидаю радости.

Она подошла ближе, и я впервые почувствовала не только её холодную ясность, но и усталость. Огромную. Человеческую. Почти такую же, как у меня, только несоизмеримо древнее.

— Слушай, — сказала она тихо. — Самое опасное не то, что врата тебя услышали. Опасно то, что часть отклика уже ушла в первую печать. Если Ашер дойдёт до сердцевины раньше тебя, он сможет заставить врата считать, что согласие почти получено. Тогда останется только сломать последнюю грань.

— Какую?

— Твою волю.

Холод прошёл по спине.

— Значит, всё держится на том, что я скажу «нет»?

— Не словами. Выбором.

— Каким?

— Кому ты откроешь путь.

Я нервно усмехнулась.

— То есть никакой третьей кнопки «отменить всё» не существует.

Иара посмотрела на меня очень долго.

— Существует.

Я застыла.

— Что?

— Но цена выше.

— Какая?

Она не ответила сразу.

— Если кровь, признанная вратами, добровольно разорвёт обе связи до завершения пути, врата закроются не на годы. На столетия. Возможно, навсегда.

— И?

— И вместе с ними уйдёт носитель.

Несколько секунд я просто смотрела на неё.