Ная ушла.

Дверь закрылась почти бесшумно.

Я осталась одна.

На несколько долгих секунд я просто стояла посреди комнаты, не двигаясь. Только теперь, когда никто не смотрел, усталость наконец навалилась по-настоящему. Не та, что после бега или боя. Глубже. Как будто тело и сознание уже слишком долго работали на пределе и теперь пытались понять, как вообще существовать дальше без немедленного кризиса перед лицом.

Я медленно села на край кровати.

Положила ладони на колени.

Посмотрела на метку.

Она изменилась ещё раз. Совсем немного, но теперь я это уже видела ясно. Золотой узор стал тоньше по краям. Линия, отвечающая за моё прежнее одиночное признание, ослабла. Зато в середине, почти у центра, появились три тонкие точки, соединённые мягкой дугой. Три линии нового свидетельства.

Моё.

Селены.

Императора.

И где-то отдельно, едва заметно, чуть в стороне — красный отголосок первой печати, уже не включённый напрямую, но всё ещё существующий в структуре как память о том, через что новая форма вообще стала возможной.

Я провела большим пальцем по коже.

Метка ответила тёплой вибрацией.

И в этот миг я почувствовала знакомый отклик.

Император.

Ближе, чем Пепельные врата. Дальше, чем соседняя комната. Видимо, где-то в этом же внутреннем крыле. Не словами. Не мыслями. Просто присутствием. Собранным. Не спящим. И очень настороженным.

Я отвернулась. Не потому что не хотела чувствовать. А потому что если начать прислушиваться сейчас, то можно уже не остановиться.

Вместо этого я встала и подошла к окну.

За решётчатой створкой тянулась внутренняя терраса. Дальше — тёмный провал склона и едва заметные дальние огни внизу. На юго-востоке всё ещё тлело бледное сияние — небо над храмовыми землями и, возможно, уже и над первыми движениями совета. Запад был темнее. Тише. Но эта тишина больше не означала пустоту. Теперь я знала: там скрывается столько же воли, сколько и в любом столичном дворце. Просто выражается она иначе.

Стук в дверь был почти неслышным.

Я напряглась.

— Кто?

— Я.

Император.

Я секунду не двигалась, а потом только поняла, что задерживаю дыхание. Подошла. Открыла.

Он вошёл не сразу. Сначала просто посмотрел на меня. Наверное, оценивая то же, что и я несколько минут назад: насколько я ещё держусь на ногах, не ломаясь на части.

— Тебя тоже не отпустили спать? — спросила я.

— Нет.

— Это уже почти романтика по меркам последних суток.

Угол его губ едва заметно дрогнул.

— Значит, у нас очень плохие представления о романтике.

— Наконец-то хоть в чём-то согласны.

Он вошёл. Остановился у стола, но садиться не стал.

— Мира хочет говорить на рассвете.

— И ты пришёл предупредить?

— Да. И не только.

Я закрыла дверь.

— Тогда говори.

Он молчал секунду дольше обычного. Не из-за сомнения. Из-за выбора формулировки. Это я уже научилась в нём различать.

— Дом Вейлар не будет принимать нас всех одинаково.

— Это я уже поняла.

— Они могут согласиться поддержать новую форму как систему, но не поддержать меня.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Из-за короны?

— Да.

— А тебя это удивляет?

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

Он наконец сел — не полностью, только опёрся ладонью о край стола, будто хотел остаться в движении, а не в отдыхе.

— Проблема в том, что если мне придётся выбирать между тем, чтобы удержать поддержку дома Вейлар для новой формы и тем, чтобы сохранить собственный прямой доступ к решениям, я не знаю, как быстро должен буду отступить.

Я несколько секунд просто смотрела на него.

Не потому что не поняла.

Наоборот.

Поняла слишком хорошо.

— Ты думаешь, они потребуют, чтобы ты отошёл в сторону.

— Возможно.

— И ты готов?

— Не знаю.

Честно.

Это всегда действовало на меня сильнее, чем любые красивые слова. Потому что он редко признавал незнание даже перед собой.

— А чего ты боишься? — спросила я.

Он посмотрел на свою руку. На тонкий знак новой линии у запястья.

— Не того, что потеряю влияние.

— Тогда чего?

— Того, что отпущу слишком рано и отдам всё тем, кто красиво говорит о новом порядке, но никогда не жил в старом настолько близко, как жил я.

Я молчала.

Это тоже было честно. И неудобно. Потому что в таких словах не было жажды власти как таковой. В них была память о её цене.

— Ты мне не доверяешь до конца, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Нет.

— Спасибо.

— И ты мне тоже.

Я кивнула.

— Это правда.

Тишина в комнате на секунду стала почти спокойной. Странно спокойной. Не как между врагами, а как между людьми, которые уже слишком много пережили вместе, чтобы продолжать притворяться, будто всё укладывается в простые роли.

— Но я доверяю тебе в одном, — добавил он.

— В чём?

— Что ты не выберешь удобный путь, если почувствуешь, что он лживый.

Я криво усмехнулась.

— Очень сомнительная похвала.

— Это не похвала.

— А что?

— Причина, по которой я всё ещё здесь.

Сердце ударило чуть сильнее, чем нужно.

Я отвернулась к окну.

Не потому что испугалась. Просто мне нужно было на секунду перестать видеть его лицо, чтобы не отвечать слишком быстро.

— А ты? — спросила я тихо. — Зачем всё ещё здесь ты сам? Не корона. Не договор. Не новый знак на руке. Ты.

Он не ответил сразу.

И в этой паузе было больше правды, чем в половине наших разговоров.

— Потому что, — сказал он наконец, — если я уйду сейчас, я не буду уверен, что оставил тебя не только в правильной системе, но и среди правильных людей.

Я медленно обернулась.

— Ты очень странно умеешь говорить о заботе.

— Я и не обещал делать это красиво.

Это было до абсурда в его духе.

Я почти рассмеялась. Почти.

Но в этот момент сеть дёрнулась.

Резко.

Сразу обеими ближайшими линиями — внутренним контуром дома и дальним восточным направлением.

Я выпрямилась.

— Что?

Император тоже напрягся.

— Ты почувствовала.

— Да.

Ещё один отклик.

Не враждебный.

Но тревожный.

Быстрый.

Он шёл не от храма и не от совета.

От Миры.

Я посмотрела на дверь.

— Что-то случилось.

Стук раздался сразу.

На этот раз уже резче.

Я открыла, не спрашивая.

На пороге стояла Ная.

Лицо спокойное, но слишком собранное для обычного сообщения.

— Мира зовёт всех во внутренний зал, — сказала она. — Немедленно.

Император встал первым.

— Почему?

Ная перевела взгляд на меня.

— Потому что совет не стал ждать рассвета.

По коже прошёл холод.

— Они уже здесь?

— Нет.

Она покачала головой.

— Пока нет.

— Тогда что?

Ная ответила очень тихо:

— Они прислали предложение. И Мира считает, что вы должны услышать его до того, как запад решит, что делать с вами дальше.

Я переглянулась с императором.

Предложение от совета посреди ночи не могло означать ничего хорошего.

Но хуже всего было другое.

Это значило, что они движутся быстрее, чем даже мы предполагали.

Внутренний зал дома Вейлар оказался совсем не похож на те места, где обычно принимают решения в спешке. Никакой суеты, ни одного лишнего движения, ни одного поднятого голоса. И именно поэтому тревога ощущалась ещё сильнее.

Когда мы вошли, там уже были все, кто имел вес в этом доме. Мира стояла у длинного каменного стола, на поверхности которого мягко горели тонкие линии света. Лира — чуть правее, опершись ладонью о край стола так, будто в любой момент могла либо вступить в спор, либо вытащить клинок. Эрин держался в тени у колонны, но это была не позиция человека, которого можно не учитывать. Скорее место того, кто привык наблюдать и вмешиваться ровно в тот миг, когда остальные уже сделали половину ошибок. Архел сидел у стены, и только теперь я заметила, насколько он всё-таки устал. Но глаза его оставались ясными. Слишком ясными для человека, который должен был бы уже давно лечь и забыться хотя бы на несколько часов.