— Пойдёмте внутрь, — сказал он. — Поговорим.

Вернулись в ангар. Техники закатили самолёт, закрыли ворота. Стало тише, теплее. Смушкевич подвёл к столу в углу, заваленному чертежами и папками.

— Яков Владимирович. Общая картина по ВВС. Коротко.

Смушкевич сел на край стола. Потёр правую руку, как всегда делал, когда готовился говорить о неприятном.

— В строю шесть тысяч машин. Из них боеготовых четыре тысячи. Остальные в ремонте, на консервации, без моторов.

— Типы?

— Истребителей две тысячи триста. И-16 разных модификаций полторы тысячи, остальное И-15, И-153. Бомбардировщиков тысяча четыреста: СБ, ДБ-3, ТБ-3. Штурмовики, разведчики, остальное по мелочи.

Смушкевич достал из кармана сложенный лист, развернул. Таблица, написанная от руки, цифры столбиком.

— По округам. Западный особый, самый сильный. Восемьсот машин, из них пятьсот истребителей. Киевский особый шестьсот. Ленинградский четыреста. Одесский двести. Остальные во внутренних округах, учебные, резерв.

— Против кого сосредоточены?

— Западный и Киевский против немцев. Ленинградский против финнов. Одесский против румын.

— Немцы напротив сколько?

Смушкевич помедлил.

— По данным разведки, около трёх тысяч. Но это сейчас, пока они заняты на западе. Если перебросят с французского фронта, будет пять-шесть.

— Соотношение?

— Один к двум. Но это машины. По качеству хуже. Их Bf-109E против нашего И-16 тип 24, это преимущество в скорости на сорок километров, в скороподъёмности на три метра в секунду, в вооружении на две пушки.

Чкалов подошёл ближе.

— И в радио. У каждого немецкого истребителя рация. У наших ни одной. Командир ведёт бой и не знает, что делают его лётчики. Машет крыльями, показывает рукой. Как в четырнадцатом году.

Сергей посмотрел на него.

— Почему?

— Вес, — ответил Смушкевич. — Наша РСИ-4 весит двадцать килограммов. Немецкая FuG-7 восемь. И работает стабильнее. Мы ставим рации только на командирские машины, одна на эскадрилью. Толку чуть.

— Найдёнов этим занимается?

— Занимается. Но новая станция будет не раньше осени. И потом ещё производство налаживать.

Сергей записал в блокноте: «Рации. Найдёнов. Приоритет ВВС».

— Новые машины?

— Як-1 на испытаниях. ЛаГГ-3 на испытаниях. МиГ-3 почти готов. Серия не раньше лета. К концу года, если всё пойдёт хорошо, триста-четыреста новых истребителей. На сорок первый планируем тысячу двести.

— Моторы?

Смушкевич поморщился.

— Узкое место. М-105 для Яка делает Климов, сто штук в месяц. М-82 для ЛаГГа Швецов, восемьдесят. АМ-35 для МиГа Микулин, шестьдесят. Нужно в три раза больше. Заводы строятся, но это год, полтора. Запорожье, Пермь, Уфа. К сорок второму выйдем на тысячу моторов в месяц. К сорок первому, нет.

— Значит, будем воевать на том, что есть.

— На том, что есть. На «ишаках» и «чайках». Против «мессеров» и «юнкерсов».

Сергей взял карандаш со стола, повертел в пальцах.

— Это всё цифры. Я спрашиваю о другом. Если завтра война, эти четыре тысячи машин могут воевать?

Смушкевич помолчал. Чкалов стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Машины могут, — сказал Смушкевич наконец. — Люди не все.

— Объясните.

— Лётчиков хватает. Даже с избытком. Но налёт маленький. Средний лётчик строевой части налетал за год шестьдесят-семьдесят часов. Немецкий двести-двести пятьдесят.

— Почему?

— Бензин. Моторесурс. Аварийность. Каждый лишний час в воздухе, это риск потерять машину и лётчика. Командиры полков берегут матчасть, потому что за разбитую машину отвечают головой. Лётчики сидят на земле, потому что летать не на чем.

Чкалов шагнул вперёд.

— И ещё кое-что. Учат летать, а не воевать. Пилотаж, навигация, бомбометание по площадям. Воздушный бой два часа в программе. Стрельба по конусу раз в месяц, если погода. Я видел выпускников, которые ни разу не стреляли по движущейся цели.

— Так везде, — возразил Смушкевич. — Не только у нас.

— Не везде. В Испании немцы отрабатывали связку ведущий-ведомый по три раза в день. У них каждый второй налёт учебный бой. Мы это видели, докладывали. И что изменилось?

Смушкевич не ответил.

Сергей положил карандаш на стол.

— Молодой человек у стены. Как звать?

Лейтенант вздрогнул. Шагнул вперёд, вытянулся.

— Младший лейтенант Фадеев, товарищ Сталин. Инструктор Качинской школы.

— Давно летаете?

— Три года, товарищ Сталин. Полтора инструктором.

— Сколько налёт?

— Четыреста двенадцать часов.

Неплохо. Для инструктора даже хорошо.

— Воздушный бой когда последний раз?

Фадеев замялся.

— Учебный, товарищ Сталин. В октябре. С курсантом.

— Сколько длился?

— Три минуты. По программе больше не положено.

Сергей повернулся к Смушкевичу.

— Три минуты. А реальный бой длится сколько?

— Сколько угодно, — ответил Чкалов вместо него. — В Испании бывало по полчаса. Пока горючее не кончится или патроны.

— Фадеев. Вас учили работать в паре?

— Так точно. Ведущий-ведомый, взаимное прикрытие.

— На практике отрабатывали?

Пауза. Фадеев опустил глаза.

— Теоретически, товарищ Сталин. На доске. В воздухе летаем звеньями по три.

— Покажите.

Фадеев не понял.

— Покажите на пальцах. Как атакуете.

Фадеев поднял руки. Растопырил пальцы, изображая самолёты.

— Звено три машины. Ведущий впереди, два ведомых сзади, уступом. При обнаружении противника ведущий атакует, ведомые прикрывают фланги.

— Кто стреляет?

— Ведущий, товарищ Сталин.

— А ведомые?

— Ведомые прикрывают.

— Как?

Фадеев замялся. Руки с растопыренными пальцами повисли в воздухе.

— Контролируют обстановку. Если появится второй противник…

— Если не появится?

— Тогда… ждут, товарищ Сталин.

Чкалов шагнул вперёд.

— Я покажу, как у немцев.

Он поднял два пальца.

— Пара. Ведущий и ведомый. Ведущий атакует, ведомый прикрывает хвост. Только хвост, ничего больше. Его задача одна: никого не пустить в хвост ведущему. Пока ведущий стреляет, ведомый смотрит назад.

Пальцы двинулись, показывая маневр.

— Ведущий сбил или промазал, выходит из атаки. Ведомый следом. Не отрывается, держит дистанцию. Ведущий разворачивается на вторую атаку. Ведомый опять сзади.

— А если атакуют ведомого?

— Ведущий бросает цель и помогает. Пара важнее победы. Потерял ведомого, потерял глаза. Без глаз сам станешь целью.

Фадеев смотрел на его руки, как заворожённый.

— Нас учили иначе, — сказал он тихо.

— Знаю. Поэтому вас будут переучивать.

Сергей посмотрел на Смушкевича.

— Почему по три?

— По уставу, товарищ Сталин. Звено три машины.

— Устав писали в тридцатом году. Тогда так летали все. Немцы тоже. Потом они изменили, мы нет.

— Почему?

— Потому что менять устав, это комиссия, согласования, испытания. Год, полтора. А война не ждёт.

— Измените без комиссии.

Смушкевич поднял брови.

— Товарищ Сталин, устав утверждает наркомат…

— Наркомат утвердит то, что вы напишете. Подготовьте проект. Пара вместо тройки, ведущий-ведомый, всё как Чкалов показал. Срок месяц.

Смушкевич кивнул.

— И ещё. Не ждите утверждения. Начните внедрять в учебных частях сразу. Когда устав выйдет, они уже будут готовы.

Тишина. Фадеев стоял, не шевелясь, глядя перед собой. Смушкевич потирал руку.

— Значит так, — сказал Сергей. — Валерий Павлович.

— Да.

— Вы сказали: учить. Школа нужна. Рассказывайте.

Чкалов подошёл к столу. Сдвинул чертежи, освободил место.

— Не школа в обычном смысле. Курсы. Для строевых лётчиков, уже летающих. Две-три недели. Интенсив.

— Программа?

— Три блока. Первый: тактика. Пара вместо звена. Вертикальный манёвр вместо горизонтального. Атака сверху-сзади, уход пикированием. Всё, что немцы делали в Испании.

— Расскажите конкретнее. Про Испанию.