Халхин-Гол. Три месяца в степи, под обстрелом, рядом со смертью. Три месяца, когда никому не было дела, чей он сын. Когда его судили по работе, а не по фамилии. Это что-то сделало с ним. Сделало его взрослым.

— Как доехали? — спросил Сергей.

— Хорошо. Галя всю дорогу спрашивала про ёлку. «Там будет ёлка? А большая? А до потолка? А можно потрогать?»

— До потолка, — подтвердила Светлана.

— Потогать, — сказала Галя из-под ёлки, не отрывая глаз от шарика.

Юля подошла к дивану, села на край. Руки сложила на коленях, спина прямая. Всё ещё гостья. Всё ещё не уверена.

— Юля, — сказал Сергей. — Чай будете? Или сразу к столу?

— Чай. Спасибо. Если можно.

— Можно. Валентина!

Валентина появилась из кухни, молчаливая, немолодая, в белом переднике. Привыкла к странностям этого дома: хозяин не пьёт, гостей не зовёт, праздники отмечает тихо. Но сегодня был Новый год. Сегодня были гости. Сегодня пахло ёлкой и мандаринами.

— Чай для Юлии Исааковны. И для всех. И мандарины, если остались.

— Остались, — сказала Валентина. — Много.

Ужинали в восемь.

Стол накрыли в столовой, не в гостиной: там ёлка занимала полкомнаты. Скатерть белая, крахмальная, с вышитыми вензелями — откуда она взялась, Сергей не знал, но Валентина достала её из какого-то сундука, выгладила и постелила.

Курица, картошка, винегрет, селёдка под шубой, пироги с капустой и с яблоками. Шампанское Сергей поставил, но не открывал, ждал полуночи.

Ели негромко, по-домашнему. Без тостов, без официоза. Просто семья за столом.

Светлана рассказывала про школу. Учительница литературы задала сочинение «Мой герой». Она написала про Чкалова, получила четвёрку.

— Почему четыре? — спросил Сергей.

— Ошибка в слове «аэродром». Два «э».

— Аэродром через одно.

— Я знаю. Теперь знаю.

— А про что написала? — спросил Яков.

Светлана оживилась. Отложила вилку, заговорила быстрее.

— Про перелёт через полюс. Как они летели без сна трое суток, как отказывали приборы, как радиосвязь пропадала над льдами. Как штурман Беляков считал курс на логарифмической линейке, когда компас сошёл с ума. Как Чкалов сажал машину в Ванкувере почти без горючего, на последних каплях.

— Ты это всё в книге прочитала?

— В библиотеке нашла стенограмму его выступления перед рабочими. Он говорил: «Мы не герои, мы лётчики. Героями нас сделали вы».

— Хорошая фраза, — сказал Василий.

— Я её в конце поставила. Учительница подчеркнула красным и написала: «Скромность украшает героя». Но четвёрку всё равно поставила. Из-за «аэродрома».

Василий ел сосредоточенно, по-курсантски: быстро, чисто, не оставляя на тарелке ничего. Привычка, которую вбивают с первого дня: ешь быстро, неизвестно, когда дадут ещё. Не капризничай, не выбирай. Что дали — то и ешь.

— Как школа? — спросил Сергей.

— Нормально. Летаем. — Пауза. — На Ут-2 перевели. Пилотаж.

— Нравится?

Василий поднял голову. Посмотрел на отца — долгим, оценивающим взглядом. Раньше отец не спрашивал, нравится ли. Раньше спрашивал: «Как успеваемость? Какие оценки? Замечания есть?» Раньше его интересовали цифры, а не чувства.

— Нравится, — сказал Василий. Коротко, но честно. И добавил, уже тише: — Первый раз, когда сам на штопор пошёл и сам вывел, понял: вот оно. Вот зачем.

— Штопор — это страшно? — спросила Светлана.

— Первый раз — да. Земля вращается, небо вращается, внутри всё сжимается. Не понимаешь, где верх, где низ. Инструктор орёт в переговорник, а ты не слышишь, потому что кровь в ушах.

— И как выходить?

— Ручку от себя, педаль против вращения, ждать. Машина сама выровняется, если дать ей время. Главное — не дёргать. Не паниковать. Довериться машине.

— А если не выровняется?

— Тогда прыгать. Но до этого не доводят. На учебных высота большая, запас есть.

Яков слушал молча.

Юля сидела рядом с Яковом, положила ему на тарелку вторую порцию. Автоматически, не глядя. Жест жены, которая следит, чтобы муж ел. Яков похудел после Халхин-Гола: форма висела, скулы торчали. Юля это видела и молча, терпеливо откармливала его обратно.

Яков не возражал. Он ел, слушал, иногда вставлял слово. Спокойный, расслабленный. Не тот нервный мальчик, который три года назад смотрел на отца с обидой. Мужчина. Офицер. Отец.

Галя уснула ещё до полуночи. Шарик так и не выпустила — зажала в кулаке, прижала к груди. Юля перенесла её на диван, укрыла пледом, подоткнула с боков. Постояла рядом, глядя на дочь. Потом вернулась к столу.

— Она всю неделю ждала, — сказала Юля тихо. — Каждый день спрашивала: «Когда к деде? Когда ёйка?»

— Пусть приходит чаще, — сказал Сергей. — Не только на Новый год.

Юля посмотрела на него — быстро, неуверенно. Словно ждала подвоха. Потом опустила глаза.

— Спасибо.

Василий отложил нож и деревянную фигурку. Самолёт был готов: крылья оформлены, хвост, кабина, даже винт. Он протянул его Якову.

— Посмотри.

Яков взял, повертел. Провёл пальцем по крылу.

— Похож. Сам научился?

— Курсант Миронов показал. Он раньше в школе столярного дела работал. Говорит: дерево честное, его не обманешь. Режешь криво — будет криво.

— Как самолёт.

— Как самолёт.

Яков вернул фигурку. Василий положил её на стол — потом отдаст Гале, когда проснётся.

Без десяти двенадцать Сергей открыл шампанское.

Тихо, без хлопка, придержав пробку. Пена поднялась и опала. Он разлил: четыре бокала — себе, Якову, Юле, Василию. Светлане — лимонад в таком же бокале, чтобы не обидно.

— С Новым годом, — сказал Сергей. Негромко, чтобы не разбудить Галю.

Чокнулись. Хрусталь звякнул тонко, чисто.

Светлана чокалась со всеми по очереди: с отцом, с Яковом, с Юлей, с Василием. Торжественно, серьёзно, как ритуал.

Василий — одним движением, не глядя. Быстро, по-курсантски.

Яков — медленно. Глядя отцу в глаза. Там было что-то, благодарность или понимание, Сергей не мог разобрать.

Юля — опустив взгляд.

Радио играло вальс. За окном темнота, снег, фонари вдоль дорожки. Охрана где-то за деревьями, невидимая, привычная. Москва за забором встречала сороковой год: гудки, крики, далёкие хлопушки.

Сергей подошёл к окну, встал с бокалом.

Печки Карбышева, двадцать тысяч к зиме. Рации Найдёнова, пять тысяч, если повезёт. Танки Кошкина, триста, может, четыреста. Доты на Буге. Рубежи на Стыри, на Днепре.

Василий за спиной объяснял Светлане про высший пилотаж. Петля Нестерова, бочка, иммельман. Она слушала, задавала вопросы: «А если скорость слишком маленькая? А если двигатель откажет? А если облака и не видно, где земля?»

Яков помогал Валентине убирать со стола. Тарелки, бокалы, салатницы. Армейская привычка: поел — убери за собой. Юля дремала рядом с Галей, голова на подлокотнике. Рука на спине дочери, легко, почти не касаясь.

— Папа. — Светлана за спиной. — Ты опять думаешь о работе.

Он обернулся. Она стояла с бокалом лимонада.

— Не о работе, — сказал Сергей.

— О чём тогда?

Он посмотрел на комнату. Василий у ёлки, вполголоса рассказывающий про самолёты. Яков с тарелками у двери. Юля с Галей на диване. Валентина на кухне, звук воды и посуды.

— О вас, — сказал он.

Светлана моргнула. Допила лимонад, поставила бокал. Подошла, взяла его под руку.

— С Новым годом, папа.

— С Новым годом, Светлана.

Яков вернулся из кухни. Вытер руки о полотенце, повесил на спинку стула. Подошёл к окну, встал рядом.

— Отец.

— Да.

— Спасибо. За этот год. За Халхин-Гол. За то, что отправил.

Сергей посмотрел на него. Яков стоял прямо, плечи расправлены. Взгляд открытый, без вызова, без обиды. Впервые за много лет.

— Ты сам справился.

— Я бы не справился, если бы ты не дал шанс. Если бы не отправил. Любой другой… — Он запнулся. — Любой другой оставил бы меня здесь. В безопасности. При штабе. А ты отправил на фронт.

— Тебе нужен был фронт.