Я заметила в них ветку, подцепил её пальцами, приготовилась к жуткой борьбе по её извлечению, но…

Ветка легко поддалась… вместе с клочком моих волос, что отделялись от головы, будто никогда мне не принадлежали.

На месте, где еще недавно были блестящие, здоровые, густые волосы, виднелась небольшая пустошь.

Я снова заплакала.

Слезы беззвучно катились по моим щекам. Я так боялась кого-то разбудить своими всхлипами, что приходилось прикладывать руку ко рту, глуша свой собственный голос.

Свет загорелся в прихожей. На пороге мама, кутается в шёлковый халат.

Я смотрела на неё.

Шаг, второй. И я бросилась ей на шею, чувствуя ощутимый толчок в грудь.

— Ты ничего не хочешь объяснить? — она не дает мне приблизится, не обнимает в ответ, только ждет.

— Я… гуляла с подругой и… Уп-упала. – начала заикаться я.

— Плевать. – отмахнулась от моей лжи мама. — Что это такое? — она повернула ко мне дисплей, на котором запечатлён мой поцелуй с Киром.

— Я… я – сколько времени прошло с тех пор? Год? Два? Нет, это было сегодня утром. Я снова всхлипываю.

— Ты, ты. – передразнивает мама. — Бесполезная дрянь, вот кто ты. Гребаная, избалованная шлюха!

Я переводила растерянный взгляд с телефона на маму, не понимая, почему это сейчас, в эту самую минуту, стало таким важным и значительным. Я занервничала, не понимая, что я сделала не так и почему простой поцелуй вызвал в ней такую бурю эмоций, которая застрелила ей глаза, не позволив увидеть в каком я состоянии. Проглотив ком в горле, судорожно перебирала в голове возможные варианты ответа, которые не вызовут порцию негодования и ненависти, но не нашла, что можно ответить, потому что при разговоре с ней, нужно точно знать, что именно она хочет услышать, ведь другой ответ её не устроит.

Я набрала полную грудь воздуха, как перед прыжком на опасную глубину, понимая, как сильно я нуждаюсь в её поддержке и как разбивает на куски её отчужденность, может рассказав все как было, она не будет злиться. Я так не хотела её расстраивать. Боже, мне очень жаль, она же ночь не спала, волнуясь обо мне, а я тут со своими синяками, это разобьёт ей сердце!

— Я целовала Ворона. – из моей груди вырвался лишь слабый, надрывный шепот.

Я порывалась уйти, скрыться с её глаз и доползти до ванной, где часами смогла бы отмыкать, выскребая из своих пор въевшуюся грязь и чужие прикосновения. Второй раз за сегодня, ощущая омерзение от себя самой.

Наши глаза пересеклись в полумраке коридора, я судорожно вдохнула, и теперь могла только улавливать её настроение на уровне инстинктов.

Руки мамы сжимались в кулаки и клянусь, создавалось ощущение, что нечто сдерживало её, от попытки схватить меня и хорошенько потрясти, выворачивая все внутренности наизнанку, за непослушание, а после, запереть в своей комнате, до тех пор, пока не приедет отец, который не выслушав маму, выпустит и крепко обнимет, поглаживая по спутанным прядям моих волос. Её глаза метали молнии, мой ответ разозлил маму ещё больше, ведь она и так знала, кто целовал меня и мое подтверждение она восприняла как вызов, насмешку.

Невысказанные ругательства слышны в её громком сопении, но в её голове будто крутятся детальки, и мне хочется верить, что в ней борются две сущности, одна из которых все же хочет быть для меня матерью, игнорируя мои трагичные ошибки.

— Я тебе все условия создала, чтобы ты могла в любое время приводить Марка. У тебя полный карт-бланш на ночные прогулки, в то время как другие матери, вводят комендантский час. – шипит мама, озираясь назад и произнося имя Марова тише, едва разлепляя губы. — С этого дня, ты будешь делать все, что я скажу. Хватит, я уже понадеялась, что ты сможешь привязать к себе семью Маровых. Эгоистка. Наплевала на нас всех, зато корчила из себя не пойми что. Сказала бы мне, что нужен парень, да я бы тебе нашла с кем ночь провести, без лишнего шума. Ты бы и при Марке осталась и ебалась бы на стороне с кем хотела. Нет в тебе женской хитрости и мудрости, смотрю на тебя и сомневаюсь, моя ли ты дочь.

— Мама, все было не так…

—Слушай внимательно, мы с отцом не обязаны тебя тянуть на своём горбу и тем более, отвечать за твои ошибки. Важно, чтобы ты сейчас сделала, как я сказала: — она приблизилась к самому моему лицу, отчего я видела, как её нос дёргался при каждом её слове, которое она выбивала из себя с особой безжалостностью. — Выметайся из моего дома. Звони подругам, если они у тебя ещё остались и проваливай. Молись сука, чтобы гнев Ворона не перекочевал на нас, твою семью! Если такое произойдет, я сама лично тебя приволоку к нему и буду ноги твои держать, пока вся его банда тобой не попользуется. А то посмотри на неё, как мать говорит, так хуета, ты отмахивалась как от ненужного жужжания, а как по роже своей получила, мамочку вспомнила. Не получится за моей спиной отсидеться, не в этот раз. Не надейся.

Она отступила, сжав челюсти, внимательно вглядываясь в мое лицо, с остервенением довольствуясь, какой эффект произвела на меняя ее речь. Каждое слово, лезвием разрезало воздух, в раз, отрезая меня от семьи.

Щеки неистово горели, изредка, я ощущала щекотку, что дорожками бежала от глаз ниже, к ключицам и спадала по груди, впитываясь в ткань футболки.

Я поднесла ладони к глазам и принялась с силой их тереть. На местах, где катились ручейки, щеки начало саднить. Даже слезы разъедали мою кожу. Что же говорить про то, что внутри. Я выжжена, снова.

Хочется услышать смех, понять, что это не более чем розыгрыш. Но разве такие слова могут сказать в шутку? Разве после этого, хоть кому— то может быть смешно?

Мама наблюдает за мной, четко отслеживает каждый вдох и постепенно…Успокаивается.

В серых, блестящих глазах оседает страх. Она боится Ворона, его проделок, но после того, что она сказала, в ней появилась искра надежды. И кажется, план дальнейших действий. Она как ребенка, считала меня и выяснила, что будет для меня ужасным наказанием и теперь, будет запугивать до тех пор, пока не сделаю все так, как ей нужно. Но даже, если не удастся мной манипулировать, она уже знает как поступить. И она это сделает. Ради своей безопасности, она отдаст меня…

Мое напряженное тело наконец начало отходить от первоначального шока, руки зашлись в нервном треморе, а желудок готов был выплеснуть все то малое, что я успела съесть за день.

Я смотрела на такие родные черты мамы, ощущая, как белокурый образ роковой красотки развеивается. Оставляя на своём месте чужую, незнакомую мне женщину. Я больше не возношу её на вершину Олимпа, за её спиной не растут крылья, а фигуру не охватывает белый ореол.

Я словно прозрела и теперь стояла напротив незнакомки, осматривая её по новому. Как чужого для меня человека, который по чистой случайности ворвался в мой дом, живёт с моим отцом и смеет себя называть нашей матерью.

Лёгкий полупрозрачный пеньюар, с тёмными лентами, облегает её фигуру и под моим взглядом, мама хмурится, озирается, словно чувствует неловкость.

Неловкость? Мама?

В мое приторможенное сознание наконец врываются звуки. Тихие голоса, незнакомых мне людей, что совсем рядом, в соседней комнате. Звон посуды и торопливые шаги, уносящие нечто, что я не должна была заметить.

Я склонила голову набок, как делал Марк, когда чувствовал подвох. Вытянула шею, заглядывая за плечо мамы, которая в миг— раздалась в плечах, стараясь казаться больше, шире. Но это не помогло ей загородить мужской затылок, с проседью волос. Линия идеально выглаженного воротника распахнутой рубашки, края которой спадали по обе стороны от его обнажённого торса, если так можно назвать приличного вида, живот. Растегнутый ремень, мужчина даже не спешил застегивать, ожидая, чего-то, что происходило здесь до моего прихода и возможно, вскоре продолжится. Уверенная поза хозяина положения, дала понять, что он не редкий гость нашего дома, вот только к кому он пришёл?