Что бы это ни было, но только что он сам стал тому свидетелем. Легенды не врали.

Я бежала, как безумная, задыхаясь и почти не разбирая дороги, совершенно не чувствуя под собой земли, лишь чудом не переломав ноги на буреломе. Некая жуткая сила гнала меня прочь, непрерывно подталкивая в спину, всю мокрую от страха.

Будто и не было тех нескольких лет, всё также я неслась что есть сил через знакомую лесную чащу… Только вот от кого на этот раз? Наверное, от себя самой.

Не помню совершенно, как пролетела весь путь, ворвалась в калитку, кое-как заперев ту лихорадочно дрожащими руками, пересекла участок, и обессиленно ворвалась в дом.

Пока я бежала, погода стремительно испортилась, будто подхватив моё отчаянное настроение. Солнце исчезло, налетел недружелюбный ветер, а на небо наползли мрачные тёмные тучи, и теперь ритм частых капель дождя, дробью стучащих в окна, почти сливался с ритмом моего собственного неспокойного сердцебиения.

Всё ещё тяжело дыша, словно загнанный зверь, я сползла по полотну быстро запертой на все замки двери, и уселась на пол, уткнувшись в ладони разгорячённым лицом. Та, другая я исчезла, будто вовсе и не бывало, оставив только маленькую и испуганную обычную меня. И что это такое вообще было? Это лесное наваждение, это… Даже невозможно было подобрать слово, которое могло бы в полной мере описать всё это недавнее безумие. Никогда раньше я не чувствовала подобного, никогда раньше не нападала вот так на мужчин… Никогда, до сего момента, когда меня после долгого отсутствия вдруг ни с того ни с сего потянуло в весенний лес. Мало того, никогда мужской пол не привлекал меня как сейчас, особенно этот один единственный его представитель.

Я глухо застонала, прижимая ладони к щекам. Чувство жгучего стыда смешалось во мне со странным мрачным удовлетворением, которое я испытала, наблюдая искреннее восхищение и неподдельный животный голод в темных мужских глазах…

Было очень жарко. Чересчур теплая куртка неприятно липла к обнаженной коже. Сняв, я зашвырнула ее в сторону вешалки, и, снимая на ходу штаны, на подкашивающихся от усталости ногах поплелась в душ. Футболка была благополучно оставлена в лесу.

Душ обжигал кипятком, но я не чувствовала его тепла. Казалось, что мое тело сейчас было куда горячей этой воды после всего, что произошло в лесу. Я вся дрожала от незнакомых эмоций, снова и снова проигрывая в голове до мельчайших подробностей отпечатавшиеся в памяти моменты. Твердость чужой груди под подушечками пальцев, щекотные ощущения чужого горячего дыхания и жесткой щетины на собственной коже, восхитительные касания крепких рук… Да что со мной такое! Ведь я его совершенно не знаю! Я же не какая-то лесная зверушка, чтобы, только лишь обнюхав предполагаемого партнера, тут же кинуться к нему в логово с заведомо известной целью! Ан нет… Тяжело вздохнув, я выключила кран. С водой, кажется, всё же перестаралась. Немного кружилась голова, и в теле ощущалась неприятная слабость…

Через полчаса, переодетая в пижаму, и укутанная в теплый плед, я сидела у окна и потягивала теплый чай, мрачно наблюдая дождь. Прогулялась, называется… Меня знобило и трясло, постепенно и неумолимо накрывая волной незнакомой пульсирующей боли. Она проникала повсюду, от макушки до кончиков пальцев, бесконечно заставляя ныть и страдать моё непривычное к подобным ощущениям тело. То и дело покрываясь неприятно зябкими мурашками, я плотнее и плотнее куталась в плед, совершенно забыв свой недавний жар.

Я никак не могла понять, что именно со мной случилось. Неужели простыла? Так быстро… Но весенний лес коварен, и в этом я сегодня убедилась сполна. И стоило только снова начать думать о недавнем, как меня накрывало еще сильней, буквально складывая пополам, поэтому как могла, я старалась отвлекать себя всякой ерундой, и для этого даже вернула к жизни телефон.

Пробегая глазами десятки чужих сообщений, я даже не видела букв. Они расплывались перед глазами, перетекая одна в другую, образовывая странный рисунок из нечетких размазанных по экрану линий и складываясь в знакомое мужское лицо с таинственными темными глазами… Я застонала, отбрасывая от себя гаджет. Да что за напасть! Никогда в жизни я не простывала, не болела и вообще не чувствовала себя так, как сейчас! И что делать дальше я тоже совершенно не представляла…

Вдруг до меня дошло, что та самая сила, что совсем недавно подталкивала меня прочь из Сумеречного леса, сейчас с той же настойчивостью тянула обратно. Словно ощутив присутствие моей некоей второй безумной ипостаси, тело больше не захотело с ней расставаться, сопротивляясь вовсю при помощи этой непривычной боли, заставляя меня вернуться в лес, чтобы в полной мере почувствовать снова ту самую ипостась… Она была сродни самой природе, сродни тому лесу, его неотделимая часть, эта дикая и необузданная вторая половина меня.

Все мое существо разрывалось напополам от боли и желания вернуться. Да что ж такое-то! Перед глазами так и стояло, никак не желая исчезать, прочно запавшее в душу мужское лицо. Я сжала руки в кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Боль усиливалась, заставляя меня дышать через раз и выжимая из глаз солёные слёзы. Так, спокойно, спокойно, Элль. Кажется, где-то в ванной была аптечка. Настало время ею воспользоваться.

В старом пластмассовом ящике для лекарств с красным крестом на крышке, вместе с одиноким блистером просроченного обезболивающего оказался сложенный в несколько раз альбомный листок, слегка пожелтевший от времени. Я развернула его подрагивающими от волнения и недомогания пальцами, мгновенно узнавая уже практически выцветший родной почерк. Из бумаги прямо мне в ладонь выпал маленький железный ключ. Я недоуменно повертела его в руках, и начала читать.

«Родная моя,» — писала Катарина в своем послании, — «прости, что я многого не сказала тебе раньше, когда была возможность. Я боялась и не знала, как именно преподнести тебе эту необычную информацию. Это очень трудно, говорить такие вещи. Даже написать, думаю, у меня не получится так, чтобы ты до конца поверила и поняла… Я просто не знаю, какие слова будут самыми верными и нужными… Всю жизнь ты знала о своей необычности. Так и есть. Ты особенная, Элль. Самая особенная из тех, кого я знаю. Пожалуйста, загляни на чердак, в старый сундук в дальнем углу. И еще, в лесу, помнишь скальное озеро с ивами вокруг? Мы там были с тобой однажды, искали на берегу жемчуг. Скорее всего, именно там ты и найдешь ответы на все свои вопросы. Я же, боюсь, своими словами вызову лишь твое недоумение и жалость к выжившей из ума старой женщине. Прости меня. Люблю навсегда, твоя Катарина.»

Небрежный почерк и прыгающие буквы говорили о том, что записка была написана в уже последние дни, когда женщина была совсем плоха. Глаза защипало от непрошенных слёз. Катарина, сохранявшая ясный ум и трезвость мысли, всегда, насколько я помнила, была чересчур самокритична. Мое состояние, и без того плачевное, плавно сползло до критических отметок.

Перечитав записку еще раз, я спрятала ее обратно в аптечку. Женщина знала, что я никогда не пила таблетки. Она знала, что я полезу в аптечку только в крайнем случае, а значит, наверняка подозревала и возможную для этого причину… Сжав в кулаке ключ, с тяжело бьющимся сердцем и на предательски дрожащих ногах я медленно, по стеночке направилась в кладовую, откуда наверх вела крошечная деревянная лестница. Каждый шаг отдавался неприятной болезненной пульсацией во всем теле. Но я стойко терпела. Сейчас боль отошла для меня на второй план.

Здесь, на нашем просторном чердаке годами пылилось множество разнообразных вещей, которые смело можно было сдавать в музей, да жаль. Начиная от древних потрескавшихся часов с кукушкой до не менее древних резиновых игрушек с облупившейся краской и отпечатками моих молочных зубов. Этими игрушками, а также расписными крынками и множеством поломанных или устаревших, но таких дорогих сердцу вещей были уставлены все полки по периметру стен чердачной комнаты. Стоило бы перебрать все это богатство, да отнести добрую его половину на свалку. Да, боюсь, просто не поднимется рука.