Нерис пожимает плечами, подтягивая колени ближе к груди.

— Думаю, у их отношений не было шансов, как только император начал использовать их друг против друга. Я тоже росла при дворе — мой отец был одним из генералов императора. И я помню, как император изводил своих сыновей до такой степени, что они едва могли находиться в присутствии друг друга. Когда Тирнон наконец вернулся с фронта, ситуация еще больше ухудшилась.

— Потому что он стал Праймусом.

Нерис вздыхает.

— Тирнон никогда не хотел быть Праймусом. Он не хочет руководить. Он берет на себя вину за все наши неудачи, принимая наказания императора вместо нас. Он никогда не поймет, как нам больно видеть, что он страдает за нас.

— За исключением сегодняшнего дня, когда император наказал вместо него Луциуса.

— Убийство Луциуса все равно было наказанием для Тирнона. Это любимый способ императора держать своих сыновей в узде. Никогда не позволяй императору увидеть, что Тирнон заботится о тебе, Арвелл. Если это произойдет, ты станешь наказанием в следующий раз, когда Тирнон разозлит своего отца.

Неясное беспокойство овладевает мной.

Я стану его наказанием. Если Тирнона заставят смотреть, как я умираю... чувство вины разрушит его. Он никогда не оправится.

— Нерис. — Голос Тирнона, стоящего в дверях, мрачен и полон предостережения, его слова словно повисают в воздухе. — Скажи остальным, что если они когда-нибудь попытаются пожертвовать собой ради меня, как сегодня сделал Луциус, я заставлю их пожалеть об этом.

Нерис качает головой.

— Видишь, — говорит она мне, когда Тирнон поворачивается и уходит.

Я мгновенно встаю и иду за ним в его комнату.

Что-то в его безнадежном взгляде не позволяет мне оставить его горевать в одиночестве. Когда я смотрю на него, я не вижу Праймуса. Я вижу только мальчика, который обнимал меня столько раз, что я даже не могу сосчитать, бескорыстно предлагая любовь и поддержку, которых я никогда раньше не знала.

Тирнон оглядывается через плечо.

— Не сейчас, Арвелл. Я устал. Мне нужно побыть одному.

Он не устал. Он убит горем. Я вижу это по темным теням, скрывающимся в его глазах. В его опущенных плечах, как будто тяжесть всего этого мира лежит на них.

— Ты меня не слышала? Уходи.

Я закрываю за собой дверь.

— Нет.

Тирнон проводит рукой по волосам. Это движение, наполненное разочарованием и досадой, такое знакомое, что я снова чувствую себя шестнадцатилетней девочкой, спорящей с ним по поводу какой-то глупости.

— Ты не хочешь быть здесь, Арвелл. Ты не хочешь иметь со мной ничего общего.

— Это неправда. — Хотела бы я, чтобы это было так.

— Это правда. Ты думаешь, я решил бросить тебя из прихоти.

Мое сердце замирает, и мир внезапно становится четче.

— Но это не так, правда? Ты ушел, чтобы защитить меня.

Он не говорит ни слова. Ему и не нужно. Кусочки мозаики долгое время кружились в моем подсознании, но теперь все встало на свои места. То, как он бросил меня все те годы назад. То, как он оттолкнул меня в тот момент, когда мы встретились снова. И то, как он сразу же начал защищать меня, как только узнал, почему я здесь.

Мрачное выражение лица Орны.

— Не понимаю, почему его это волнует. Она не может стоить того, что он для нее сделал.

— Ты боялся, что отец узнает про твои отношения с отмеченной сигилом. И не просто с отмеченной. С неполноценной отмеченной из Торна. Что бы он со мной сделал, Тирнон? Как бы он наказал тебя?

Его лицо бледнеет.

— Он приказал бы обратить тебя. Он заставил бы меня сделать это — или заставил бы меня смотреть, как это делает Роррик. Если бы нам повезло, ты бы умерла сразу. Если бы нам не повезло, ты бы прожила несколько дней, медленно умирая, крича от боли, умоляя кого-нибудь убить тебя. И я бы прожил остаток своей жизни, зная, что это моя вина.

— Почему? — мой голос срывается. — Почему ты бросил меня без предупреждения? Почему не сказал мне?

В его глазах темнота и боль.

— Потому что я знаю тебя. Ты бы не отпустила меня. Ты бы боролась за нас до конца своих дней. Ты бы не теряла надежду — бесполезную надежду — и, скорее всего, погибла бы, пытаясь противостоять моему отцу.

— Поэтому ты заставил меня возненавидеть тебя.

Резкий кивок.

— У меня ничего бы не вышло, если бы ты не ждала этого. Ты думала, что я уйду, потому что все в твоей жизни поступали именно так. Уверен, какая-то часть тебя почувствовала облегчение, когда ты узнала, что я бросил тебя. Ты могла перестать ждать, когда я уйду от тебя, как все остальные. Ты смирилась с моим исчезновением и приняла его за доказательство того, что была права, не давая мне шанса столько лет.

Я не отвечаю. Я не могу. Мне больно дышать. Мне нужно уйти отсюда, чтобы в одиночестве зализать свои раны. Чтобы зашить шрамы, которые вскрыли его слова.

Нет.

Я не убегу.

По тому, как напряжен Тирнон, я понимаю, что именно моего побега он и ожидает.

— Знаешь, что самое печальное во всем этом? — Его улыбка настолько мрачная, что у меня горят глаза. — Это твое неверие в меня. Я полагался на это неверие, даже когда часть меня злилась на тебя за это.

Я сглатываю комок в горле.

— Ч-что ты имеешь в виду?

Он делает шаг ближе.

— Как ты могла подумать, что я могу просто уйти и забыть тебя? Как твой невменяемый, заблуждающийся разум мог прийти к такому выводу?

Мои глаза горят еще сильнее, и он хватает меня за плечи, притягивая к себе.

— Я был одержим тобой долгие годы, прежде чем ушел. Я пробирался в твою комнату, чтобы просто смотреть, как ты дышишь. Я ждал, каждый день мучительно моля богов, чтобы ты наконец признала, что мы созданы друг для друга.

Его слова разрывают мне сердце.

— И потом мы были вместе. Пока твой отец не узнал. Расскажи мне, — шепчу я хриплым голосом. — Расскажи мне все.

Он отпускает меня и отступает. И без его прикосновения моя кожа мгновенно замерзает.

— В течение многих лет мой отец практически не уделял мне внимания, занятый тем, чтобы сделать из Роррика идеального наследника.

Я помню. Я помню боль Тирнона, когда он был моложе, и его облегчение, когда он повзрослел. Я, может, и не знала, кем был его отец, но я всегда точно знала, как сильно Тирнон его ненавидел.

— И все же я был очень, очень осторожен, чтобы никто не узнал, куда я ускользал тайком каждый день. — Тирнон горько смеется. — Он решил выяснить, куда я ухожу, но я прекрасно умел теряться в Торне — ты научила меня этому. Гвардеец, которого он отправил следить за мной, так и не узнал, куда я направлялся. Но он видел, как я уходил в Торн. Дважды. И до него дошли слухи, что я проводил время с отмеченной сигилом. В ночь перед твоим третьим боем в «Песках» мой отец приказал арестовать меня и доставить в его темницу. Он… он держал меня там несколько недель. И когда он наконец отпустил меня, он сказал, что если я когда-нибудь снова ступлю в Край Тумана, он заставит своих людей найти мою маленькую подругу с сигилом.

Глаза Тирнона становятся мрачными.

— Будь ты обычным человеком, это было бы позором, но меня бы наказали и забыли об этом.

— Потому что твой отец одержим родословными. А полувампиры слабые. Даже несмотря на то, что ты был младшим сыном, общение с обычным человеком было бы для него невыносимым позором.

Тирнон кивает.

— Но те, у кого есть и кровь вампира, и кровь отмеченного сигилом? Их способности словно умножаются. Неважно, что мы были молоды, что мы никогда не обсуждали детей. Мысль о том, что у нас могут быть дети, что его собственный внук однажды может соперничать с ним за власть? Тебя бы убили на моих глазах. Так же, как сегодня убили Луциуса. Я не стал бы рисковать. Не мог. Угроза всегда висела над моей головой. Я знал, что если когда-нибудь снова приду к тебе, если кому-то придет в голову мысль, что я собираюсь приблизиться к Торну, ты умрешь.

Я отшатываюсь и прислоняюсь к стене. Ярость борется во мне с желанием отомстить. Но под этими чувствами скрывается тяжелая, щемящая печаль.